Глава третья

Глава третья

Постройка города магов продвигалась быстро. И адепты, и земляне – все работали усердно.

Все эти строители были первоклассными художниками, а к тому же в их распоряжении находились изумительные средства, так как многие металлы и другие материалы были еще в мягком состоянии, что значительно облегчало пользование ими для скульптурных работ. И сказочный город, центр легендарного «земного рая», стал действительно чудом гармоничной красоты и утонченного художества.

Среди обширных садов, пестревших цветами и оживленных бившими фонтанами, высились многоцветные дворцы магов, являя собою подлинные сокровища красоты как снаружи, так и внутри.

Давние друзья наши поселились поблизости друг от друга, и дворцы их представляли нечто весьма своеобразное.

Будущее жилище Эбрамара стояло посредине, а вокруг него, соединяясь между собой длинными крытыми колоннадами, правильным четырехугольником расположились дворцы Супрамати, Дахира, Нарайяны и Удеа; все они были разных цветов.

Дворец Эбрамара и галереи, прилегавшие к нему словно четыре луча, были белы, как снег; дворец Супрамати казался золотым, Дахира – рубиново-красным, Нарайяны – голубоватым, как сапфир, и Удеа – изумрудно-зеленым.

Но эти обширные сооружения не предназначались исключительно для удовлетворения скромных потребностей магов, а должны были давать приют множеству учеников, которых каждый из великих адептов брал на свое попечение, а равно и их близких, так как после открытия города должно было следовать образование семей, а потом открытие занятий как в школах посвящения, так и в низших, где будущие наставники народов обучались бы ремеслам, обработке земли и умению руководить дикими, невежественными ордами, для воспитания коих они и предназначались.

Земляне ожидали увидать великие торжества при открытии города, но большинство с горячим нетерпением ждало обещанных свадеб. Вынужденное целомудрие в течение годов строительства не всем было по вкусу, но господствовавшая железная дисциплина исключала возможность малейшего грехопадения. Прекрасный пол, будучи отделен от мужчин, находился под особым надзором посвященных женщин и проходил обучение, готовившее их к роли супруг и хозяек, притом в условиях, совершенно отличных от тех, с какими они свыклись на Земле.

Вообще подготовительное воспитание разнородной массы землян было трудно и сложно, прежде всего уже потому, что входившие в число их люди принадлежали к различным категориям, как по национальностям, характеру, общественному положению, так и по умственному развитию. Все они были верующими и достаточно благонамеренными для того, чтобы их стоило брать с собою; но, помимо этих достоинств, все же это были люди своей эпохи, пропитанные ложными идеями и испорченные культурой, слишком утонченной и извращенной. Независимо от этого, принятая первичная эссенция произвела странное и чудесное излечение в их организмах: увядшие, истощенные, болезненно-нервные тела их стали крепкими, и в них сила жизни била ключом; словом, они стали такими, как и следовало быть деятельным работникам будущих цивилизаций и предкам более культурных рас.

Однажды в чудное послеобеденное время наши старые друзья собрались на обширной террасе помещения Эбрамара, во дворце, приготовленном изгнанниками для беглецов с Земли. Говорили о различных катастрофах и готовившихся бедствиях, которые надлежало использовать, чтобы теснее сблизиться с населением, оказывая ему помощь, и тем положить первую основу богопознания и религиозного культа в самой примитивной форме.

Постепенно тема беседы изменилась, и разговор сосредоточился на предстоящих торжествах, и прежде всего женитьбе магов (лишь посвященные высших степеней оставались холостыми), а бракосочетание должно было происходить в подземном храме, где находился таинственный кубический камень, после чего адепты с женами поселялись в своих новых жилищах. Благословение браков адептов низших степеней и землян назначено было на следующие дни.

Удеа не принимал никакого участия в последней части разговора. С грустным, задумчивым видом облокотился он на перила, а по выражению его красивого бледного лица и мечтательных глаз видно было, что мысли его далеко.

Наблюдавший за ним Нарайяна хлопнул вдруг его так сильно по плечу, что тот, вздрогнув, выпрямился и казался настолько ошеломленным, что все присутствовавшие рассмеялись.

– О чем мечтаешь ты, неисправимый отшельник? Не угодно ли! Речь идет о самом интересном, что есть на свете, – о хорошеньких женщинах, вопрос одинаково важный как для мага, так и для простого смертного, – а он ворон считает и даже не слушает. Очнись, друг мой и смотри здраво на жизнь. Чего тебе недостает? Испытания кончились, прошлое вычеркнуто, перед нами развертывается безоблачное будущее, и на челе твоем горит первый луч венца мага. Разумеется, это прекрасно, но благоустроенный очаг, хорошенькая хозяйка, которая любит, балует и заботится о вкусном обеде, – все это также весьма ценно и гораздо легче достижимо, не забудь этого!

Прочувствованная речь неисправимого Нарайяны вызвала новый взрыв смеха, которому вторил сам Удеа, заметивший при этом, что имея такого друга, как Нарайяна, он никогда не рискует забыть о реальной стороне жизни.

Когда веселье поутихло, Эбрамар дружески сказал:

– Несмотря на своеобразность сделанного тебе внушения, признаюсь, друг мой, что Нарайяна прав, и ты поступишь благоразумно, если выберешь себе подругу жизни. Ты слишком много думаешь о прошлом, о времени, проведенном в ссылке на этой земле, где так много страдал и работал. Тебе необходимо встряхнуться, а смягчающее чувство любви чистого и прекрасного существа – лучший бальзам для больной души.

– Если прикажешь, я готов, – со вздохом ответил Удеа.

– Ну как я могу приказывать тебе что-либо в подобном деле?

– Отчего же? Ты – мой лучший друг, неустанный покровитель, сыскавший дорогу на эту далекую землю, чтобы поддерживать, облегчать, утешать отверженного в трудные минуты его изгнания. Кто же лучше тебя мог бы посоветовать мне! Поэтому я и повторяю, что если ты находишь это нужным, то выбери мне среди магинь такую, которая пожелала бы меня в мужья.

– Это совсем нетрудно! Держу пари, что многие втайне вздыхают по такому красавцу, как Удеа. Труден только выбор, – подсказал Нарайяна.

– Если ты так хорошо знаешь тайные думы наших молодых девушек, так пособи ему в этом деликатном деле, – чуть насмешливо заметил Эбрамар. – С твоего позволения, Удеа, я лишь укажу тебе ту, которую считаю наиболее достойною; но, понятно, что ты сам выберешь подругу, способную залечить раны прошлого.

– Знаешь, учитель, а ведь хорошо, что у тебя нет дочери; иначе можно было бы заподозрить тебя в желании выгодно пристроить ее за нашего таинственного и молчаливого собрата, – сказал Нарайяна, смеясь и лукаво глядя в глаза Эбрамара.

– А мне глубоко жаль, что у Эбрамара нет дочери, а то я непременно выбрал бы ее, будучи уверен, что все исходящее от нашего бесподобного друга, приносит счастье, – ответил Удеа.

– И ты прав. Потому я и полюбил тебя с первого же взгляда, что заметил, как ты ценишь Эбрамара, – восторженно воскликнул Нарайяна, и в его больших черных глазах засветилось присущее ему увлечение. – Взгляни! Все мы, собравшиеся здесь, его духовные дети, так сказать, создания нашего не имеющего равного себе учителя. Его привязанность, ученость, неутомимое терпение сделали нас тем, чем мы теперь стали; как одна семья, должны мы сплотиться около него, объединенные любовью и признательностью.

Со слезами на глазах схватил он руку Эбрамара и поцеловал. Тот быстро отдернул руку.

– Не дурачься, повеса, и перестань распевать мне незаслуженные похвалы. Какая заслуга со стороны отца, делающего все возможное для своих детей? Такая окрашенная своего рода эгоизмом и гордостью любовь, которая страдает, если не может помочь, вовсе не заслуживает восхваления. Но я думаю, любопытный, что затаенный смысл твоей речи заключается в желании узнать историю Удеа: какие обстоятельства наложили на него тяжкое, блестяще перенесенное им испытание.

– Ты читаешь в моем сердце, как в открытой книге, – о, лучший и проницательнейший из отцов, – засмеялся Нарайяна. – Только любопытство мое не пустое, а является последствием моей к нему любви и убеждения, что между братьями и друзьями он может быть откровенен. Тем не менее, клянусь, друг мой, что при всем моем любопытстве я отказываюсь что-либо слышать, если только это может причинить тебе страдание, так как знаю, что тяжелые воспоминания мучительны даже для совершенного сердца мага, – прибавил он, крепко пожимая руку Удеа.

Тот поднялся и темные глаза его с нежностью взглянули на открытое и веселое лицо Нарайяны.

– Ты прав, брат, я не имею причин скрывать свое прошлое. Преступность моя достаточно доказана моим изгнанием и тяжким наказанием, а кому, как не вам, могу я охотно поверить историю моего падения и искупления.

Слава Неизреченному, мудрость и милосердие Коего преступника обратили в человека полезного, дав возможность развить и использовать все сокровища, вложенные Отцом Небесным в душу его создания. Правда, борьба и страдания – ужасны, но они одни в состоянии добыть богатства духовные, таящиеся в глубине человеческого существа, развить его слабый и невежественный разум, окрылить его сознательной волей и вооружить властью над стихиями. Добавлю к тому же, что именно в горниле испытаний, при постоянной смене борьбы и победы, образуется новое существо, начинающее понимать своего Творца, поклоняться Его неизмеримой мудрости и стремиться всеми силами души стать разумным исполнителем Его воли. Но прежде чем изложить вам, друзья, превратности моей жизни, замечу, что величайшим бедствием человечества, самым тяжким для людей испытанием, которое будит в них наиболее дурные инстинкты, толкает в пропасть и надолго задерживает их на пути к совершенствованию, это – несправедливость.

Ты прав. Но, увы, первая рождающаяся в человеке идея о справедливости имеет в виду не ту справедливость, которая обязывала бы его самого, а ту, которую он считает себя вправе требовать от других относительно себя, – с легким вздохом возразил Эбрамар.

– Это является следствием его слабости и несовершенства. Но каждое созданное Богом существо носит в душе ясное понимание божественного, непреклонного закона справедливости, и если нарушается этот закон, то жертва несправедливости возмущается, а в сердце ее закипает желчь вражды, жестокости, желание отмщения или возмездия. Из темной пучины существа всплывают все дурные страсти и превращают человека в демона. Я допускаю, что существа, уже развившиеся умственно в высших сферах, сознают, что закон Кармы обрушивается на них же в таком случае, и потому терпят молча, но на низших ступенях восхождения дело обстоит иначе. Простой первобытный человек питает непоколебимую веру в свои человеческие права, о чем говорит ему неподкупный голос инстинкта, и нравственная порча начинается с убеждения, что закон справедливости нимало не ограждает слабого от притеснений его сильным. В несправедливости таится корень всех переворотов и смут, с нее начинается упадок народов, неизбежно вызываемый законами, тождественными с теми, которые управляют Вселенною вообще.

Попробуйте нарушить химические или космические законы, и тотчас наступает разложение, потому что является беспорядок; а восстановить правильное соотношение составных частей, т.е. порядок, можно лишь упорной борьбой. Элементы действуют в полном согласии, и равновесие сохраняется лишь при том условии, когда каждый атом исполняет свое назначение и содержится в определенных дозах. Несправедливость же – начало враждебное; она нарушает гармонию, губит целые нации и населяет мир существами демоническими.

Извините, братья, за это неожиданное отступление, но я увлекся тяжелыми воспоминаниями. Дело в том, что несправедливость послужила основанием моих преступлений и страданий, – закончил Удеа, едва сдерживая волнение.

Родился я сыном могущественного царя по имени Пуластиа, был наследником трона, богато одарен природой, но вспыльчив, горд до крайности, строптив и чрезмерно честолюбив. Я обожал свою мать, женщину кроткую и прекрасную; ей я обязан всеми зародышами добра, заложенными в моей душе. Моя мать не была счастлива в супружестве. Раздражительный, развратный и грубый до жестокости, царь не ценил дарованное ему сокровище, ибо мать была безупречной нравственности, обаятельно хороша собою и обладала развитым умом. Я был ее единственным ребенком и нечего говорить, что она любила меня всеми силами души.

С отцом, наоборот, я был в плохих отношениях. Он не любил меня и давал это чувствовать; за малейшую детскую шалость он меня жестоко наказывал, и зачастую я бывал просто козлом отпущения в минуты его скверного настроения. Такая несправедливость, а позже и многое другое, о чем скажу дальше, посеяли в моем сердце злое, почти враждебное чувство.

У отца был еще побочный сын, моложе меня, от служанки из свиты моей матери, и его он слепо любил. Какими чарами Суами – так его звали – покорил сердце отца, я не мог понять, потому что был он безобразен, угрюм, скрытен и зол. Меня он ненавидел, завидуя положению наследника престола, и ухитрялся вытворять разные гадости, искусно навлекая на меня подозрения отца, что влекло за собой тяжкие наказания. Помимо этого, если Суами завидовал мне как царевичу-наследнику, то отец завидовал моей популярности среди народа, благодаря доброте моей к наиболее бедным из моих будущих подданных, оказываемой им помощи и старанию загладить зло, причиняемое многочисленными несправедливостями и беззакониями царя, для которого не существовало иного закона, как его воля или прихоть. Сам я всеми силами старался быть справедливым, потому что мать внушала мне с раннего детства, что справедливость - первая добродетель государя.

Тяжелое положение при дворе, созданное глухой враждой отца и затаенной злобой Суами, все более обостряло мою вспыльчивость, и чтобы быть дальше от всяких неприятностей, я стал страстным охотником, посвящая вместе с тем много времени изучению оккультных наук, преподававшихся в нашем главном храме. Впоследствии я понял, что это были едва лишь азы великой науки; но эти клочки знания возбуждали во мне огромный интерес, и я жадно стремился к таинственной власти сокровенной науки, могущество которой я смутно предчувствовал. Когда мне минул уже двадцатый год, советники царя стали настаивать на моей женитьбе, и скрепя сердце отец завел переговоры с соседним владетельным домом.

В то время я путешествовал по одной из наших отдаленных областей и развлекался охотой в горах. Будучи ловок и смел, я не знал страха и любил пускаться один в самые опасные предприятия. В тот день мне не везло; хотя я и ранил зверя, за которым гнался, но он, прежде чем околеть, собрался с силами, бросился на меня и укусил в плечо, а когтями разодрал мне руку. Я потерял много крови, лишился сознания, ослабел и заблудился, так как наступила ночь. Было положительным чудом, что хищные животные не растерзали меня; явная опасность и придала мне силы. Начинало уже светать, когда я увидел в уединенной, окруженной горами долине большое, видимо, обитаемое здание, к которому я и поплелся, напрягая последние силы.

Оказалось, что в этом убежище, затерянном в горах, проживала небольшая женская община, посвятившая себя богине, культ которой напоминал культ Весты. Все они дали обет непорочного девства, поддерживая священный огонь, а остальное время посвящали молитве и оккультным наукам. В соседней пещере жил ученый старец, руководивший их занятиями. Здесь меня радушно приютили и ухаживали за мной, не спросив даже, кто я; а старый ученый оказался прекрасным врачом, и раны мои быстро залечились. Женщины общины большею частью были стары, но попадались молодые и хорошенькие, а одна из них, Вайкхари, была ослепительной красавицей. Я безумно влюбился в нее и, несмотря на ее сдержанность, решил жениться на ней. Поспешно вернулся я домой и объявил отцу, что женюсь только на Вайкхари и ни на ком другом.

Сначала он рассмеялся мне в лицо; но, слушая мое восторженное описание красоты молодой девушки, задумался, а потом объявил, что отправится вместе со мною в общину просить Вайкхари мне в супружество. Я был совсем счастлив, и мы выступили в поход в сопровождении многочисленной свиты и большого отряда войск.

Мы расположились станом неподалеку от общины, и отец отправил одного из советников с предложением. Старый жрец-врач сам явился сказать царю, что юная жрица дала обет служения божеству и должна оставаться при храме, но отец был не таков, чтобы подчиняться чужим доводам, и потребовал личного ответа от Вайкхари. Она пришла, расстроенная и встревоженная, умолять царя не вынуждать нарушать клятву, данную богине, но тот решительно ответил, что если она откажется быть моей женой, он уничтожит храм со всеми его постройками, а жителей всех обезглавит.

Тогда перепуганная Вайкхари побежала в храм молить богиню освободить ее и спасти сестер. Говорили впоследствии, будто в то время, как жрица приносила жертву на престоле богини и совершала воскурения, вознося мольбы к божеству, из пламени появилась белая голубка, на минуту присела на плечо молодой девы и затем упорхнула; вместе с тем железный браслет, носимый жрицею на руке в знак посвящения, отстегнулся и упал на землю в доказательство того, что богиня ее освободила.

Затем Вайкхари последовала за нами в город, и я был наверху блаженства, но, увы, не знал, что моя и матери гибель была решена уже в жестоком сердце отца, который страстно влюбился в мою невесту.

Добрая мать приняла Вайкхари как дочь, шли спешные приготовления к торжественному празднованию моей свадьбы, как вдруг накануне дня бракосочетания меня поразил страшный удар: мать нашли мертвой в постели. Ее ужалила змея, притаившаяся, как полагали, в цветах, принесенных для украшения комнаты. Я был в отчаянии, и свадьбу отложили до окончания траура, т.е. месяца на три. Тяжелое это было для меня время, но я еще сильнее привязывался к Вайкхари, которая разделяла мое горе, утешала и, по-видимому, проникалась ко мне любовью. Отец был мрачен, задумчив, мало говорил со мной и развлекался уединенными охотами, приказывая иногда и мне сопровождать его. Суами же, наоборот, положительно не отставал от меня и невесты; я сознавал, что он нас выслеживал, и его ни перед чем не останавливавшееся упорство бесило меня.

Приближался конец траура, и мне пришлось однажды опять сопровождать отца на охоту; он был мрачнее и молчаливее обычного, явно выбирал наиболее уединенные дороги и самые крутые, опасные тропинки.

Я молча следовал за ним, как вдруг заметил стоявшую на обрыве дикую козу. Я указал на нее отцу, а сам, подойдя к краю тропинки, натянул лук, но в ту же минуту получил сильный удар в спину, зашатался, потерял равновесие и полетел вниз, затем уже ничего не помнил…

Очнувшись, я увидел, что лежу в расщелине, окруженной скалами; земля вокруг была покрыта густым мхом, что, вероятно, и ослабило силу удара при падении. Тем не менее, я разорвал одежду о камни, тело было покрыто синяками и царапинами, а в спине ощущалась страшная боль.

Трудно описать мое душевное состояние при сознании, что родной отец хотел убить меня! В ту минуту я подумал, что он хлопотал о короне для Суами, и в душе зародилась ненависть к обоим. Однако я не умер, и чувство самосохранения вынудило меня искать спасения. Прежде всего я убедился, что кинжал остался в ране, и не хотел вынимать его, чтобы не истощить свои силы еще большей потерей крови. Ползая вокруг небольшой площадки, на которой лежал, я открыл тропинку, зигзагами поднимавшуюся на вершину. Не пытаюсь и описать, с какими усилиями и мучениями взбирался я по ней; минутами я ослабевал, потом карабкался снова. Наконец я добрался до другой, более просторной площадки и с великой радостью увидел журчавший родник, вытекавший из скалы. Меня мучила жажда, и я с наслаждением напился хрустальной, холодной воды, но силы мои истощались, и я потерял сознание.

Открыв глаза, я увидел, что нахожусь в обширной пещере, слабо освещенной приделанным к стене факелом. Лежал я на постели из мха и листьев, прикрытых шерстяной тканью; какой-то старец, стоя около меня на коленях, растирал мои виски и лоб живительной ароматической эссенцией. Я чувствовал себя относительно лучше. Рана моя была перевязана, и я не так страдал; но все тело горело, а голова словно готова была расколоться. Только впоследствии узнал я, что жизнь моя несколько недель висела на волоске. Когда опасность наконец миновала, слабость была так велика и силы настолько истощены, что я не мог шевельнуть пальцем, и выздоровление шло очень медленно.

Добрый старик, по имени Павака, продолжал ухаживать за мною, как нежный и любящий отец. Часто и подолгу рассматривал я его, дивясь, что несмотря на белоснежную голову и бороду, на его бронзовом лице не было морщин, а глаза горели, как у юноши.

Разумеется, меня более всего заботила моя собственная судьба. Я представил себе, какой переполох вызовет мое появление, так как меня считали, конечно, погибшим. Намерением моим было отправиться в ближайший от столицы город, собрать жителей и рассказать всю правду. Я был уверен, что народ восстанет на мой призыв свергнуть отца и осудить его. Но, помимо жажды мщения, меня пожирало и желание увидать Вайкхари. Однако силы и здоровье не возвращались, и я кашлял кровью, испытывая вместе с тем мучительную острую боль в спине и груди.

Однажды, совершив при помощи Паваки небольшую прогулку и вернувшись в пещеру совершенно обессиленный, я спросил своего спасителя, когда же, наконец, я выздоровею, так как сгораю от нетерпения поскорее уехать.

Павака покачал головой, дал мне выпить чего-то прохладительного и сказал:

– Друг мой, ты – мужчина, и я полагаю, что настало время тебе открыть истину. Ты не выздоровеешь никогда, потому что повреждены внутренние органы и по естественному ходу недуга твоего осталось тебе жить месяца два-три, не более.

Увидав мой ужас и кровь, выступившую от потрясения у меня на губах, он прибавил, пожимая мою руку:

– Не отчаивайся. Существует средство излечить тебя, вернуть прежнее здоровье и дать очень долгую жизнь, но средство это можно получить только путем жертв.

– Каких жертв? Я принесу все, самые великие, только бы выздороветь.

– Прежде всего, ты должен отказаться от всего, что осталось в мире.

– Этого я не могу, почтенный Павака. Я – наследник большого царства и жених страстно любимой женщины, которая так же любит меня и, наверное, оплакивает, как умершего. Отказаться от нее мне тяжелее, чем от самой жизни.

Павака с грустью и сожалением посмотрел на меня.

– В этом отношении у тебя нет более надежды. Вот уже несколько недель, как Вайкхари – супруга Пуластиа и…

Я не дослушал до конца его речь. Мне казалось, будто меня ударили молотом по голове и в то же время огненный меч пронзил грудь; я словно полетел в мрачную бездну и лишился чувств.

Только недели через две открыл я глаза, слабый и разбитый, но в полном сознании и ясно помня обо всем произошедшем. В душе моей бушевал ураган; но Павака не позволял мне подолгу задумываться, а давал успокоительные средства, повергавшие меня в почти непрерывный сон, и от этого силы мои укреплялись.

Однажды, чувствуя себя крепче обыкновенного, я взял руку старца и сказал:

– У меня большая просьба к тебе, Павака. Ты – великий ученый, так дай лекарство, которое вернуло бы мне силы хотя бы на несколько недель, потому что жить я не стремлюсь, а хочу только отомстить чудовищу, разбившему мою жизнь, лишившему всего, что было мне дорого; он убил мою мать, в чем я убежден, и похитил невесту.

Я собрался рассказать мою историю, но оказалось, что Павака уже знал все, а на мои слова неодобрительно покачал головою.

– Чудовище это – твой отец, а мщение людское – пустое ребячество, поверь. То, о чем ты просишь, я не в силах исполнить, а могу или вернуть здоровье и дать очень долгую жизнь, или оставить тебя здесь умирать. Но обдумай все хорошенько, прежде чем выбрать то или другое. Предположим, что я согласился бы на твою просьбу, и ты добрался до столицы, а затем свергнул с трона и убил отца – что ты выиграешь? Кратковременное, в течение нескольких месяцев царствование, отравленное при том угрызениями совести и горем да еще на глазах женщины, которой ты не можешь больше обладать. Если же, наоборот, ты добровольно преодолеешь пустое тщеславие, откажешься от мимолетной власти и от женщины, отделенной от тебя бездной, – то закрепишь за собой взамен того жизнь на сотни лет, неувядаемую молодость и красоту, а сверх того перед тобою распахнутся двери храма науки. По твоей ауре я вижу, что у тебя могучий и энергичный ум; значит, ты можешь достичь таких познаний, которые вооружили бы тебя чуть не безграничным могуществом. Вместо властвования над глупой и неблагодарной толпой ты будешь повелевать стихиями и распоряжаться самой природой, станешь царствовать над полчищами существ, которые будут твоими верными слугами, исполнителями всех твоих повелений.

Павака ушел, сказав, что предоставляет на свободе взвесить и обсудить мое решение; но энергичная натура помогла быстро победить мою нерешительность. Впервые после ранения хладнокровно обдумал я свое положение. Физическое состояние мое указывало, что земная плоть начинает разлагаться, а смерть, признаюсь, меня страшила; между тем предлагаемое таинственное будущее было заманчиво. О чем же мне было сожалеть в мире, если Вайкхари безвозвратно потеряна? Когда вернулся Павака, я объявил ему о намерении отказаться от земного величия, чтобы сделаться адептом и всецело отдаться науке.

Я не понял тогда загадочной усмешки, скользнувшей по лицу старца; ответил же он, что желание мое исполнится, и как только я принесу клятвенное обещание, мне дано будет лекарство, которое меня излечит.

Он помог мне встать, отворил бывшую в глубине пещеры дверь, закрытую камнем и державшуюся на невидимых петлях, а затем ввел меня в обширную пещеру, о существовании которой я даже не подозревал. Нежный голубоватый свет озарял ее, а в глубине, на высоте нескольких высеченных в скале ступеней, стоял стол, покрытый сотканной из золотых нитей скатертью.

На этом своего рода престоле стояли два семисвечника с красными свечами, а между ними большая, увенчанная золотым крестом чаша и металлический ящичек, сверкавший драгоценными камнями. На стоявших по обе стороны треножниках курились благовония. У входа был водоем, куда впадал ключ, бивший из скалы.

Павака приказал мне раздеться и окунуться в воду, что я с трудом мог исполнить; а потом он натер меня ароматной эссенцией и облачил в длинную белую тунику.

Я почувствовал, что удивительно окреп, хотя был еще очень слаб; но Павака поддержал меня и подвел к престолу, на первой ступени которого я и опустился на колени. Затем, открыв металлический ларец, он достал из него флакон, хрустальную чашу, наполовину наполненную водой, и золотую ложечку. Из флакона он налил несколько капель в чашу, причем жидкость словно вскипела и поднялся красный, испещренный огненными лучами пар. Тогда Павака заставил меня принести клятву, которую я повторял с трудом, потому что был слаб, как перед смертью; после этого он приказал мне выпить чашу.

Кружась в волнах огня, я потерял сознание, и этот сон, или летаргия, тянулся, должно быть, очень долго – сужу об этом по тому, что я за это время совершил, как оказалось потом, очень длинное путешествие, и, очнувшись, оказался в одном из далеких гималайских уединенных дворцов, где адепты проходят свое первое посвящение.

Павака сказал правду. От смертельной моей болезни не осталось и следа; я был здоров и силен как никогда и тотчас начал свое послушание. Работал я с неутомимым рвением, и учителя изумлялись моим успехам. Мужественно выдерживал я испытания, которые должны были расширить мои познания, дисциплинировать мою волю и побороть слабости. Я пристрастился к тайнам, которые постигал, и упивался приобретаемой оккультной властью. А время между тем незаметно текло мимо меня.

После блестяще выдержанного тяжелого научного искуса меня наградили первым лучом венца мага, а затем, после некоторого отдохновения, наставники объявили, что настало время приступить к испытанию, соответствовавшему моему званию, и отправиться пророком в далекую страну, чтобы проповедовать начала добра и поднять нравственность народов, погрязших в пороках.

Старейший из магов задал мне обычные вопросы: чувствую ли я в себе достаточно сил претерпеть бедствия и унижения, воздавая добром за зло и платя прощением и любовью за обиды и неблагодарность, а в надлежащем случае запечатлеть своей кровью истину проповедуемого учения, никоим образом не выдавая, кто я и что мог бы совершить. Не задумываясь, я ответил, что принимаю испытание и надеюсь достойно выполнить его.

Увы! Я не отдавал себе тогда отчета в тщеславности моего ответа; я был слеп относительно своих слабостей, воображая себя неуязвимым и стоящим на высоте моего назначения…

Удеа с минуту молчал и провел рукою по бледному лбу; на устах его застыла презрительная, горькая усмешка.

– Безумен был я, – продолжал он, оправившись. – Несмотря на свою ученость, я не понимал, что человеческое стадо – самая мятежная и неукротимая из стихий, и что властвовать над людьми силой добра – это самое тяжкое и сложное из магических деяний. В спокойной, гармоничной атмосфере ученья я забыл, какую, силу сопротивления, злобы и порочности заключает в себе человеческое сердце, что легче укротить стадо диких зверей, нежели толпу двуногих, испорченных, жаждущих наслаждений, жестоких и гордящихся тем, что они «люди» и сделали будто бы огромный шаг, отделяющий их от животного; а между тем они сохранили все звериные инстинкты и только сбросили узду, которую природа налагает на низших существ. Своим чванством, двуличностью, неблагодарностью, алчностью и холодной жестокостью человек превосходит всех животных. Ослепленный самомнением, я не представлял тогда грозившей мне опасности; по своему тщеславию я считал себя способным укротить других и себя.

Наставники были, казалось, огорчены, и Эбрамар с грустью посмотрел на меня и шепнул:

– Брат, попроси себе отсрочку, укрепись горячей молитвой в уединении и безмолвии, готовясь к своей высокой задаче. Не пренебрегай грозящей тебе опасностью! Посвященному эта необходимость соприкасаться с толпой и дышать ее заразным дыханием грозит страшной борьбой. Повремени вступать в сношения с людьми, пока не будешь вполне уверен в победе.

Ох! Если бы я послушался мудрого совета! Но, нет! Считая, что он вызван излишней осторожностью, я не хотел дольше ждать, стремился скорее подняться по иерархической лестнице и отправился…

Как-то ночью один из высших магов доставил меня в далекую страну, где мне предстояло работать, поместил в пещеру и сказал:

– Местопребывание твое пустынно, но в нескольких часах ходьбы расположен большой город, где в настоящее время множество больных и одержимых, которых ты излечишь, чтобы привлечь к себе внимание и воспользоваться случаем начать проповедовать.

На заре я тронулся в путь. В окружавшей картине что-то показалось мне знакомым; но занятый своими мыслями, я не обратил на это внимания и достиг долины, где, утопая в садах, раскинулся громадный город. Но едва прошел я несколько улиц, как остолбенел.

Передо мной возвышался большой и прекрасно знакомый мне храм, – главная святыня моей родины. Сколько раз всходил я по этим ступеням, присутствуя с отцом на каком-нибудь религиозном торжестве. Тут предстояло мне царствовать и, значит, меня послали поучать мой собственный народ. От волнения и умиления на глазах выступили слезы; все во мне трепетало, и нахлынули тысячи воспоминаний.

Но долго раздумывать мне не пришлось. Из ближайшего дома выбежали и принялись скакать мужчина и женщина; едва прикрытые лохмотьями, растрепанные, с пеной у рта, с искаженными судорогой лицами, они дико вопили и вообще были отвратительны и страшны. За ними следом бежали люди, пытавшиеся остановить их. Эта картина мгновенно напомнила возложенную на меня задачу и повеление наставников.

Забыв только что пережитое волнение, я поднял руку, и оба одержимые как вкопанные застыли на месте. Тогда я подошел к ним, сделал пассы, произнес заклятия, изгонявшие вселившихся в несчастных бесов, и мне удалось освободить их.

Вокруг нас собралась толпа, и, увидав, что к больным вернулся рассудок, несколько человек приблизились ко мне и почтительно, хотя и с примесью суеверного страха, рассказали, что в городе свирепствует убийственное, буйное помешательство. Страшная болезнь поражает и старых и молодых; в припадке исступления они душат всех, кто попадется, на улицах проделывают всякие безобразия, а через некоторое время умирают в ужасных мучениях. Но хуже всего было то, что болезнь оказывалась заразной, и часто те, кто хотел удержать больных, сами становились жертвами такого же безумия. Поэтому царь повелел хватать каждого, у кого обнаружатся признаки такого недуга, и водворять в особого рода становище за городом, оцепленное так, чтобы никто из посторонних не мог туда попасть.

Я приказал отвести меня туда и, признаюсь, было очень трудно изгнать полчища ларвов и других нечистых духов; но спустя несколько часов мне это удалось.

После этой победы над тьмой я произнес проповедь, в которой пояснил, что причиной болезни служили преступления, безобразия и развращенность народа. В заключение я сказал, что меня можно найти в пустынной долине, в пещере, где находится источник, и надо туда приводить больных.

Я вернулся к себе в тяжелом душевном состоянии. Лавиной нахлынули воспоминания, прошлое оживало, словно все это было только вчера, и всецело захватило меня; но все-таки я боролся, стараясь исполнять свой долг. Я излечивал самых безнадежных больных и поучал все возраставшую, осаждавшую мое убежище толпу; но в город не ходил, боясь производимого им на меня впечатления.

Так дни проходили в изнурительной работе, а ночи были сплошной пыткой, ибо прошлое все более овладевало мной. Я знал теперь, что около трех веков минуло со времени моего исчезновения, но царствовал еще наш род. Узнал я также, что Вайкхари умерла, произведя на свет дочь, вышедшую впоследствии замуж за соседнего царя, а Пуластиа скончался в глубокой старости и оставил трон Суами; относительно меня предполагали, что я погиб, упав в пропасть.

Теперешний молодой царь назывался также Пуластиа, как и мой отец, да и характера был, как говорили, жестокого и горячего; в данное время он предполагал жениться на замечательно красивой, по словам рассказчиков, принцессе, родственнице.

Узнав, что готовился торжественный въезд в столицу невесты, я захотел непременно видеть обоих нареченных, занимавших место, когда-то по праву принадлежащее мне.

Весь город был настроен по-праздничному. Несмотря на завоеванную уже мною популярность, в этот день внимание толпы было поглощено другим, и единственное оказанное мне отличие состояло в том, что мне отвели место в первом ряду у царского дворца.

Вскоре показалось шествие. Лицо царя было мне как будто знакомо, но вид сидевшей в открытой колеснице невесты, осыпанной драгоценностями, произвел на меня потрясающее действие, и я глухо вскрикнул. Это был живой портрет Вайкхари.

Восклицание мое услышал царь, с удивлением повернувший голову в мою сторону и надменно взглянувший на меня. Взгляды наши встретились, и в этот миг я узнал его глаза! Для просвещенного взора мага тайна прошлого раскрылась: передо мной был мой прежний и ныне перевоплощенный отец…

Минуту спустя шествие исчезло внутри дворца, а я поспешил смешаться с толпой и отправился к себе в пещеру.

Наступившая ночь была для меня ужасна. В какие-нибудь несколько часов рухнула спокойная гармония мага, а из неизведанных недр моего существа порывисто всплывали веяния страстей, которые я считал побежденными и забытыми. С головокружительной быстротой оживал во мне прежний человек, поглощая собою и потопляя адепта, а в сердце забилось тщеславное, жгучее желание занять трон отцов, царствовать над уже любившим меня народом; воскресла и моя страсть к Вайкхари. Минувшие века словно исчезли; я жил воскресшим во мне прошедшим, а в душе бушевал настоящий ураган при мысли, что убивший меня и похитивший невесту будет снова упиваться страстью, обладая живым воплощением Вайкхари. Точно я не мог быть любимым? Я был красивее и могущественнее моего соперника, все преимущества которого заключались только в его титуле и богатстве. Мною обуяло непреодолимое желание сменить грубую власяницу целителя на пурпуровое одеяние и царские драгоценности, чтобы завладеть сердцем красавицы невесты.

Одурманенный бушевавшими во мне нечистыми чувствами, я не видел кишевших вокруг меня служителей Сармиэля, но тем не менее внимал их лукавым речам, внушавшим мне:

– Осуществление твоих желаний – неотъемлемое твое право! Встреча с убийцей, забывшим все отеческие обязанности, представляет закон Кармы, которая поразит преступника рукой его жертвы! И кто помешает тебе, став затем царем, творить и проповедовать еще больше добра, сеять веру в Божество, исцелять и исправлять свой народ? А насколько сильнее будет твое обаяние, если ты будешь царем, а не каким-то нищим, который бродит лишь среди черни?…

В моем воображении вставали соблазнительные картины величия, славы и любви.

Обливаясь потом, с трепетавшим сердцем, с бушевавшими во мне чувствами, я еще слабо боролся с искушением, но не воззвал к учителям своим и покровителям, боясь, чтобы они не воспретили пользование моей властью. И ничто не прервало моего безумия, я оставался полным хозяином своих поступков и оккультного могущества. Последние сомнения быстро рассеялись, и когда первые лучи солнца озарили небо, план мой уже созрел, а невидимая сила, которая должна была выполнить мои намерения, уже была пущена в действие. Грустное предвидение Эбрамара оправдалось. Я был не в силах бороться с отравленным веянием пробудившихся в душе страстей; я был грозным чародеем, большим ученым, но мне недоставало духовной сути настоящего пророка, который жертвует жизнью за провозглашаемую им истину.

Наутро Пуластиа занемог. Все тело его болело и в несколько часов покрылось нарывами и ранами, а так как обыкновенные лекарства не помогали, то к больному пригласили меня. Толки обо мне уже дошли до двора и возбудили любопытство царевны, кроме того, младшая сестра ее с детства страдала падучей, а поэтому и та хотела повидать меня.

Для посещения дворца я облачился в длинную белую тунику, подпоясанную простым серебряным кушаком, а на голову надел кисейную чалму. Я знал, что был красив, и по глазам принцессы увидал, что покорил ее сердце.

Я вылечил сестру царевны и Пуластиа, но сурово напомнил царю многие его злодеяния и несправедливости, никому не известные; вместе с тем я объявил, что эти поступки и являются причиной его болезни, а потому для излечения он должен искупить свою вину покаянием и удалиться дней на тридцать в храм за городом. Взбешенный и напуганный, Пуластиа подчинился, а я со злобной радостью смотрел, когда он покидал дворец, куда ему не суждено уже было вернуться. Путь к трону теперь был свободен, и я не колеблясь принялся за покорение страны, которую пришел нравственно спасать и обратить к Богу, а для начала разверз всякого рода бедствия.

Появилась повальная болезнь, которую я излечил, потом я усмирил ураган, причем показывался обезумевшей от ужаса толпе окруженный огнем и молниями; наконец, я вызвал ужасное наводнение, так что воды залили столицу с окрестностями, и тогда Пуластиа утонул. Во время этого последнего бедствия я появился на бушевавших волнах, окруженный пламенным ореолом, полчищами стихийных духов, и заклинал воды, которые вошли в берега, покорные моей воле.

Народ считал меня богом и предложил корону, а в супруги – невесту покойного царя. Я согласился, и свадьба с коронацией совершилась с неслыханной пышностью. Жена обожала меня, народ почитал, а я, опьяненный любовью и властью, был горд и счастлив.

Благодаря магической науке, баснословное плодородие обогащало страну, возбуждая зависть и вражду соседей. Но вместо того чтобы с помощью моего знания успокоить дурные чувства, а облагодетельствовать и другие народы, я решил наказать их за дерзость и зависть, которые они осмелились мне выказать. О! Я уже далеко ушел по пути зла.

Завязалась опустошительная война. Один из враждебных мне царей был пленен и казнен по моему повелению, а страна его присоединена к моей; но со вторым противником удача мне изменила, и моя армия понесла такие потери, что полное поражение становилось неминуемым. Я принял личное участие в боях и сражался ожесточенно. Опьяненный кровью и бешенством, я решил призвать на помощь все свое магическое могущество и принялся оживлять солдат, излечивая раненых, а в мертвых воплощая ларвов и демонических духов, которые усердно помогали мне в этом преступном деле. И эти своеобразные полки добыли мне победу. Как разрушительный ураган прошел я с войском по всей покоренной стране, объявил ее присоединенной и, нагруженный огромной добычей, вернулся в столицу, захватив с собою пленного царя-врага.

После этой победы, одержанной при помощи сил зла, я пристрастился к черной магии, тем более что в душе появились опасения возмездия наставников за уклонение от предначертанного ими для меня пути. Стороживший мое падение Сармиэль ловко использовал безумное увлечение, помогая мне в изучении зла через слуг своих. Наконец, у меня с ним произошло свидание, причем был заключен договор, в силу которого князь тьмы обязывался помогать мне во всех начинаниях и отдавал в мое распоряжение мрачные полчища своих служителей, а я, со своей стороны, брал на себя обязательство не мешать «глупыми» предписаниями магов захвату душ для пополнения армии зла.

Напрасно жена умоляла меня помиловать пленного врага и отказаться от новой задуманной мною войны, я не хотел ничего слушать. Я обнаглел, чувствуя свою безнаказанность, и был упоен своим оккультным могуществом, воздаваемыми мне почестями, гордым сознанием, что утроил территорию своего царства и, наконец, благодарностью народа, провозглашавшего меня гением за то, что я совершил столь великие подвиги почти без потери людей.

У меня родился второй сын, и я решил отпраздновать это счастливое событие, а вместе с тем и блестящее окончание последней войны большим торжеством во дворце и всенародными увеселениями. В день этого праздника ко мне собрались все знатные особы: придворные, городские и военные; а на площадях и в дворцовых дворах угощали народ и раздавали подарки.

Во время пира небо вдруг покрылось черными тучами, засверкали молнии и гром заглушал пение и музыку. Гости уже порядочно выпили, да и я также отдал дань, более чем следовало, крепкому, рекой лившемуся вину. Гроза, нарушавшая наше веселье, взбесила меня; я встал с намерением заклясть бурю и вместе с тем еще раз перед всеми явить свою власть над стихией. В этот миг молния пожаром озарила залу. Я ощутил в груди острую боль, а поток пламени объял меня, и бурный ветер подхватил, завертел, как сухой лист. Наконец на мою голову словно обрушился удар молота, и я лишился сознания…

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Из книги Космический код [с иллюстрациями] автора Ситчин Захария

ГЛАВА ТРЕТЬЯ БОЖЕСТВЕННЫЕ ПОКОЛЕНИЯДвенадцать Домов Зодиака и древность этой концепции ставят перед нами две загадки: кто придумал Зодиак и почему небесный круг разделён именно на двенадцать частей?Ответы на эти вопросы требуют преодоления психологического барьера.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Из книги Потерянные царства [с иллюстрациями] автора Ситчин Захария


ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Из книги Войны богов и людей [с иллюстрациями] автора Ситчин Захария

ГЛАВА ТРЕТЬЯ РАКЕТЫ ЗЕВСА И ИНДРЫГеродот, побывавший в Египте в пятом веке до нашей эры, пришёл к выводу, что греки переняли свои представления о богах у египтян; излагая египетские мифы для соотечественников, он использовал имена богов греческого пантеона, заменяя


Третья глава

Из книги Священные Книги Телемы автора Кроули Алистер

Третья глава 1. Абрахадабра! Награда Ра Гор Хута.2. Вот разделение ближе к дому, вот слово неизвестное. Правописания больше нет; всё не годится. Осторожно! Стой! Возгласи заклинание Ра-Гор-Хуита!3. Прежде следует понять: я — бог Войны и Возмездия. Я буду беспощаден.4. Выберите


Глава третья

Из книги Око возрождения автора Кэлдер Питер

Глава третья Чтобы продлить жизнь, сократи рацион. Бенджамен Франклин По прошествии десяти недель сэр Генри перестал посещать все занятия подряд и приходил только тогда, когда возникал какой-либо вопрос, требовавший разъяснений с его стороны. Одним из таких вопросов был


ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Из книги Люди полной луны автора Экштейн Александр

ГЛАВА ТРЕТЬЯ «Братья» Рогонян занимались неблаговидным делом ненавязчиво, а в некоторых случаях и вполне навязчиво, если не сказать агрессивно. Они осуществляли посредническую миссию между двумя порочными и вечно соприкасающимися группами людей с нестандартной для


ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Из книги Виманика-шастра автора Бхарадваджа Махариши

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Осень на улицах города выглядела бесправной и поэтому вела себя вызывающе. Со времен лета и активной работы по кладбищу в пространстве мира изменились акценты. Все стало похожим на надежду, заболевшую безнадежностью. Южная осень, рождающаяся из комплекса


ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Из книги Возвращение воина автора Теун Марез

ГЛАВА ТРЕТЬЯ — Подонки — это как навозные черви, без них нельзя, гумуса не будет, — сообщил Слава Савоев ошарашенному его познаниями напарнику по дежурству, прапорщику Севостьянову. Произнося эти слова, Слава думал не о плодородии, а о переполненности КПЗ, куда полковник


ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Из книги Око вселенной автора Экштейн Александр

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Зеркала и линзы(Darpanaadhikaranam)Сутра 1Махариши Бхарадваджа:«Зеркала».(Darpanaashcha.)Бодхананда Вритти:В этой главе говорится о зеркалах и линзах, устанавливаемых на вимане. Их семь разновидностей. Их названия перечислены Лаллой в «Мукура-кальпе»: Vishwakriyaa darpana, или


ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Из книги Почему одни желания сбываются, а другие – нет, и как правильно захотеть, чтобы мечты сбывались автора Лайтман Рейчел Соня

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ПРОСВЕТ, ВЕДУЩИЙ К СВОБОДЕ ЕДИНСТВЕННОЕ ПОРАЖЕНИЕ В ЖИЗНИ - ОТКАЗ ОТ СРАЖЕНИЯ. Того, кто задумывается о жизни обычных людей нашего времени, неизменно поражает то тягостно скучное и банальное существование, которое им в определенном смысле просто


Глава третья

Из книги Мистика вещих снов автора Романова Людмила Петровна

Глава третья — Вот, например, ты, «Наглец», — Ладан Семенович Мушка ткнул в сторону курсанта Вацлавского свой палец. — Каким способом начнешь убеждать Москву интеллектуальную в ее хазарских истоках?— Как вы правильно сказали нам на прошлом занятии, — бодро начал


Глава третья

Из книги автора

Глава третья Об одном пятилетнем ребенке, сказавшем о том, что он хочет от жизни, яснее и проще всехВот, опять, — не все в жизни так, как хочется. Какие-то желания исполняются, какие-то — нет. А мечты…Кстати, а что хотеть-то? О чем мечтать? Интересный, между прочим,


Глава третья

Из книги автора

Глава третья О Любви. Мы пытаемся разобраться, может ли человек бескорыстно полюбить других людей, и приходим к выводу, что «Да, конечно», при одном


Глава третья

Из книги автора

Глава третья Природа подгоняет нас вперед — страданиями, если мы отстаем в


Глава третья

Из книги автора

Глава третья Окружение — зеркало и усилитель желаний


Глава третья

Из книги автора

Глава третья В которой, мы узнаем о тех, кто нам встречается во сне, о сценариях, декорациях и актерах наших снов.Сон-театр не одного актераВспомните сюжеты своих снов. Очень часто они представляют собой набор картин, пейзажей, и панорам, в которых происходят ваши действия.