Немного о достоверности наших представлений

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Немного о достоверности наших представлений

Конечно, не так-то просто делать какие-то выводы относительно такой нематериальной сущности как представления людей и их мировоззрение, когда речь идет о давно прошедших временах. Ведь в этом случае мы не имеем возможности непосредственно общаться с самими носителями этого мировоззрения.

Эти сложности еще как-то преодолимы в отношении, например, античных мыслителей Древней Греции, с трудами которых мы все-таки имеем возможность ознакомиться, хоть для этого и придется выучить древнегреческий язык. И тут выводы о мировоззрении людей данного периода могут быть вполне корректными, а наши представления об их представлениях — достаточно правильными.

Для вымерших языков, от которых остались лишь письменные источники, это сделать гораздо сложнее, но тоже можно. Хотя тут мы уже сталкиваемся с тем, что сам процесс «восстановления» этих языков и перевода текстов требует определенных дополнительных гипотез и предположений, справедливость которых порой проверить просто невозможно. В результате чего всегда остается возможность того, что какой-то конкретный текст переведен с ошибками либо даже вообще неправильно.

Примеров подобных ошибок предостаточно, но я приведу здесь только два из них, которые, на мой взгляд, весьма показательны.

Первый пример касается перевода текстов, которые остались после могущественной цивилизации хеттов, господствовавшей в Анатолии (территория современной Турции) во II тысячелетии до нашей эры и входившей, наряду с Древним Египтом и Ассирией, в число самых мощных государств того времени. Цивилизация хеттов оставила нам не только древние сооружения и многочисленные барельефы, но и множество надписей и табличек с текстами, количество которых исчисляется сотнями тысяч.

Рис. 2. Величайшие державы древнего мира

Ныне уже имеются увесистые монографии с описанием обычаев, законов и традиций жителей Хеттской империи, ее общественного устройства, уклада жизни людей и их религиозного мировоззрения. Эти описания составлены в первую очередь на основе самих хеттских текстов и поэтому считаются вполне достоверными. Между тем перевод этих текстов был очень и очень непростой работой, огромный вклад в которую внес чешский исследователь Бедржих Грозный.

Мы не будем тут вдаваться в детали и нюансы проблем с переводом хеттских текстов и его историю. По этой теме написано немало книг, и любой желающий довольно легко может их найти. Нам важен лишь один момент.

Дело в том, что найти подход к «расшифровке» (корректнее все-таки вести речь не о расшифровке, а о переводе) хеттской письменности Г розный смог в начале ХХ века и занимался переводами до конца своей жизни. Однако это было вовсе не простое «линейное» развитие его знания о принципах хеттской письменности — ближе к концу своей работы он вынужден был переводить заново даже те тексты, которые ранее вроде бы перевел, поскольку обнаружил ошибки в собственных переводах.

Ясно, что ошибки в переводах текстов напрямую влекут за собой и ошибки в наших представлениях о древних народах, а тем более в представлениях о мировоззрении людей, составлявших эти народы. Обнаружить же подобные ошибки могут только специалисты, положившие многие годы на изучение древних языков. А таких специалистов для конкретных языков, как правило, очень мало — их можно буквально пересчитать по пальцам. И ошибка всего одного человека в переводе может повлечь за собой ошибки в представлениях о древней реальности у всех нас…

Другой пример касается еще более древней цивилизации — цивилизации шумеров, обитавших к юго-востоку от Анатолии, в Междуречье — на обширной территории между реками Тигр и Евфрат. От этой цивилизации до нас дошло тоже весьма немало текстов, написанных так называемой клинописью.

Одна из табличек с подобной клинописью была найдена экспедицией Пенсильванского университета в древнем городе Ниппуре. Датируется она примерно 2200 годом до нашей эры.

Первоначальный анализ текста на этой табличке привел исследователей к заключению, что она содержит описания приготовления снадобий из различных минералов, растений и даже животных, а также массу непонятных терминов. В результате был сделан вывод, что на ней находится текст с некими «магическими заклинаниями», которые использовались древними шумерами при врачевании.

Однако в 1955 году языковед С. Крамер привлек к переводу этого текста своего знакомого химика Мартина Леви, специалиста по истории естественных наук. И тогда обнаружилось, что табличка содержит большое количество специальных слов и выражений, требующих знания не только шумерского языка, но и фармакологии, химии, ботаники и прочего. Для того, чтобы подготовить понятный и точный перевод, оказалось необходимым произвести сложнейшее сопоставление терминов, использованных в тексте, с терминологией клинописных документов более позднего времени. И в конце концов выяснилось, что табличка содержит не просто описания неких снадобий, а довольно точное описание симптомов болезней и рецепты приготовления лекарств от этих болезней. При этом оказалось, что получаемые на основе приведенных экзотических рецептов вещества обладают весьма эффективными фармакологическими свойствами!.. И никакой «магии»!..

Достаточно очевидно, что первый вариант перевода приводил к представлениям о древних шумерах, как о людях, подверженных сильному влиянию религиозных предрассудков. Второй же вариант перевода вполне соответствует естественнонаучному подходу к окружающему миру. Два принципиально разных вида мировоззрения!..

Конечно, в данном случае речь идет всего об одной табличке. Но где гарантии, что другие шумерские тексты переведены абсолютно правильно? Никто таких гарантий дать не может. И данная «медицинская табличка» представляет собой довольно яркое подтверждение этому. А раз так, то нельзя исключать возможности и того, что наши представления о мировоззрении древних шумеров могут также содержать серьезные ошибки…

И уже совсем большие сложности подстерегают нас в случае анализа таких культур, от которых не осталось письменности вообще. Все, чем мы можем тут оперировать — некое количество материальных свидетельств в виде предметов быта, изображений (весьма часто довольно схематичных), остатков сооружений и тому подобного. В этом случае исследователи вынуждены выдвигать уже массу дополнительных предположений, чаще всего сводящихся к переносу представлений о каких-либо древних культурах на еще более древние. Говоря математическим языком, они занимаются простой экстраполяцией.

Однако экстраполяция — метод, способный приводить к очень серьезным ошибкам. Особенно в тех случаях, когда исследуемая система феноменов, явлений или фактов подвержена серьезным изменениям за пределами того интервала, для которого ее поведение более-менее известно.

Можно проиллюстрировать это, скажем, на примере неандертальцев — примере, ставшем уже в чем-то «классическим».

Долгое время считалось, что неандертальцы мало чем отличались от обычных животных, и сознание у них было практически неразвитым. Однако затем были сделаны открытия, которые кардинально изменили взгляды ученых на этих давних родственников человека. И ныне считается, что неандертальцы уже имели собственные весьма развитые религиозные представления. В частности, представления о жизни после смерти и так называемый «культ медведя». Вот как об этом пишет, например, Кликс:

«Наиболее известным примером… является культ медведя неандертальцев. Первые находки были сделаны в швейцарских Альпах на высоте 2400 метров, в так называемой Драконьей дыре. У входа в эту пещеру было сложено из камней некоторое подобие подушки со стороной около одного метра. Сверху лежала массивная каменная плита. Под ней находилось несколько медвежьих черепов, повернутых в сторону входа. В глубине пещеры были обнаружены многочисленные медвежьи черепа в той же ориентации. У одного из них в отверстие над скулой была вставлена ножная кость. Объектом этого ритуала был пещерный медведь…» (Ф.Кликс, «Пробуждающееся мышление»).

Рис. 3. Неандертальцы

Этнографам хорошо известно, что у многих так называемых примитивных племен имеет место культ тех или иных животных. Как правило, это такие животные, с которыми конкретное данное племя часто сталкивается в реальной жизни, и от которых порой зависит жизнь человека.

Достаточно очевидно, что неандертальцы, жившие в пещерах, периодически вынуждены были иметь дело с пещерным медведем — большим и опасным хищником. И кажется вполне логичным выдвинуть предположение — по аналогии с известными примитивными племенами — о наличии у них как раз «культа медведя». Ведь само расположение медвежьих черепов с явной ориентацией их на вход в пещеру надо же как-то объяснять. Оно должно иметь какую-то причину. Простая логика и метод аналогий как раз и приводят к гипотезе о «культе медведя». Но это — и есть та самая экстраполяция, которая может давать серьезные ошибки.

Разве «культ медведя», имеющий мистико-религиозную основу, является единственно возможным объяснением в данном случае?.. Вовсе нет!

Все может быть объяснено намного проще без каких-либо «ритуалов» и «культов» — черепа служили для устрашения опасных хищников и предотвращения их проникновения в пещеру. При этом используется вполне естественная и известная нам реакция животных — вид мертвых сородичей порождает чувство опасности. Эта реакция и сейчас еще иногда используется, когда для отпугивания ворон на огороде выставляют на шесте несколько подстреленных птиц. И в этом случае уже нет никакой «мистики» или «религиозных представлений», а имеет место рациональное решение на основе эмпирического опыта.

Но какая из трактовок тогда правильная? И какое же мировоззрение было у неандертальцев — мистико-религиозное или же просто естественно-познавательное?.. А ведь разница между двумя вариантами кардинальная!..

Возьмем другое «открытие» исследователей.

«…неандертальцы хоронили своих умерших или погибших собратьев. Эти погребения содержат дополнительные, весьма различные объекты, которые могут служить указанием на то, какую роль играл мертвый при жизни. В пещере Ла-Шапель-о-Сен найдено погребение мужчины, на грудь которого положена нога бизона. Тут же находилось множество раздробленных костей зверей и кремневые орудия — забота об охотнике или запасы для будущей жизни в невидимом «потустороннем» мире. Его потребности «там» определялись по аналогии с потребностями «здесь». Раскопки у горы Кармель в Палестине подтверждают это толкование. Нет никаких сомнений в том, что погребения неандертальцев сопровождались какими-то церемониями и ритуалами, о содержании которых мы, правда, ничего конкретного сказать не можем. При этом могли наблюдаться значительные региональные различия. Некоторые косвенные данные говорят о том, что широкое распространение имели колдовские обряды, связанные с охотой» (там же).

Тоже на первый взгляд вроде логично. Однако и тут имеет место обычная экстраполяция, способная приводить к ошибкам. Почему, собственно, исследователи сразу однозначно трактуют такие находки в качестве неких «свидетельств магических обрядов и представлений»?..

Посмотрим на факты захоронений несколько с другой стороны.

Жизнь в условиях социума (или общины) требует соблюдения определенных правил. Среди них вполне естественно возникновение правила соблюдения запрета, скажем, на чужое имущество (каково бы мало и незначительно оно не было в нашем представлении). Погибший на охоте член общины «забирал с собой» не только свою долю добычи, в процессе охоты на которую он, возможно, и погиб, но и свои (!) орудия. Подобная «незыблемость прав собственности», очевидно, могла быть весьма эффективным средством предотвращения междоусобиц в общине (племени), а следовательно, и повышения устойчивости и выживания социума.

Поэтому, если оставить в стороне вопрос о действительности возможности продолжения существования души человека после физической смерти, в объяснении содержимого подобных захоронений мы вполне можем обойтись без привлечения версии о «магических» представлениях неандертальцев.

Далее. Тот же Кликс пишет следующее:

«Некоторые непонятные рисунки, например сцена из пещеры Ласко, где бизон с выпущенными кишками, нагнув рога, наступает на полулежащего человека с головой птицы, могут быть, по-видимому, связаны с обрядами инициации или подготовки выступления на охоту» (там же).

Но ведь может быть и куда проще — охотник маскировался под птицу. И ведь такие примеры хорошо известны исследователям примитивных народов, у которых весьма нередко используется данный прием для повышения эффективности охоты. И никакая «магия» тут не причем. Как не причем и какой-либо «культ животного». Имеет место просто использование эмпирического опыта…

Вполне понятно удивление европейцев, столкнувшихся в свое время с абсолютно непонятными им целыми комплексами разнообразных действий так называемых примитивных народов, связанных с охотой. Тщательнейшая подготовка оружия, раскрашивание собственных тел охотниками, коллективные песни и какие-то согласованные телодвижения, имитирующие охоту. Ну, чем это не «заколдовывание» будущей жертвы или «задабривание души» убитого животного?..

Именно так это и трактуется обычно. Как в отношении современных примитивных народов, так и в отношении древних культур. Но и это — далеко не единственный вариант объяснения столь странных для нас действий.

Посмотрим на это опять-таки сугубо с прагматической точки зрения.

Коллективная охота требует взаимной координации действий охотников, а максимальной эффективности этой координации можно добиться лишь при предварительном согласовании действий участниками охоты. Схематично символическое изображение самого процесса охоты, воспроизведение или имитация участниками охоты своих действий, очевидно, является наиболее эффективным способом как предварительного согласования стратегии и тактики непосредственно планируемого акта охоты, так и «наглядным пособием» для обучения подрастающего молодняка.

Аналогичным целям вполне могут служить «охотничьи ритуалы» не до, а после охоты. Только здесь может осуществляться планирование будущих действий на более отдаленное будущее и производиться дополнительно «разбор полетов» по только что завершенной охоте (что также необходимо для повышения эффективности охоты в будущем).

Ну, и причем здесь «магия» или «религиозность» ритуала?..

Есть в этих ритуалах и еще один момент, отмечаемый современными этнографическими исследованиями. Скажем, перед боем с соседним племенем в процессе имитации предстоящего боя воины-мужчины заранее достигают того эмоционального состояния, которое позволяет максимально эффективно провести будущие боевые действия. Выслеживание «невидимого врага», его преследование и мнимое убийство оказываются не «заколдовыванием» врага, а средством достижения того психологического состояния, которое является целью всей патриотически-воспитательной системы в современной армии. Причем, средством весьма эффективным, вследствие хорошо известной психологам взаимосвязи моторной (то есть двигательной — в упрощенном понимании) деятельности с эмоциональнопсихологическим состоянием.

И снова возникает вопрос: почему в таком случае подобные действия представителей примитивных народов трактуются именно как «магические»?.. Ответ достаточно очевиден: потому что так захотелось исследователям под давлением господствующего ныне в исторической науке подхода — списывать все на некую «мистичность» примитивных племен. Автоматически происходит и экстраполяция этих представлений на древние культуры…

Ясно, что если изменить подход и не навязывать самим себе заранее подгонку под какую-то чрезмерную «мистичность» наших предков, то и представления о древних культурах у нас автоматически изменятся. Причем измениться они могут довольно серьезно — основной движущей силой древнего человека вместо религиозно-мистических суеверий может оказаться объективный анализ окружающей действительности и прагматический подход.

Однако и в этом случае не следует бросаться в другую крайность — отрицать полностью и целиком религиозную составляющую и ее немалую роль в жизни древних культур просто нельзя. Это будет необъективным подходом. Уж слишком много свидетельств того, что наши предки действительно поклонялись огромному количеству всевозможных богов.

И здесь возникает другой вопрос. Если это имело место быть, то оно должно иметь причину. Причем причину достаточно важную, потому что она порождала не быстро меняющиеся бытовые суеверия, а устойчивые религиозные системы, сохранявшиеся на протяжении весьма и весьма длительного времени.

Для общества же, в котором, как указывалось выше, вполне возможно, доминировал прагматический подход, эта причина должна быть тем более важной. Ведь достаточно очевидно, что без наличия подобной причины, без постоянного стимулирования тех самых «религиозных представлений» прагматическое общество быстро бы от них отказалось.

Так что же это была за причина?..