СТАРАЯ ЛАДОГА И ВЕЛИКИЙ НОВГОРОД – ДРЕВНИЕ СТОЛИЦЫ РУСИ

СТАРАЯ ЛАДОГА И ВЕЛИКИЙ НОВГОРОД – ДРЕВНИЕ СТОЛИЦЫ РУСИ

Итак, прежде чем появиться в Новгороде, Рюрик долго скитался в Приладожье, от устья реки Вуоксы до излучины Волхова, где срубил первый стольный град будущей российской династии – Ладогу (Старую). Позднее крепость достроил Олег Вещий, а в 1114 году новгородский князь Мстислав Великий воздвиг каменные стены, неоднократно перестраиваемые в последующие века (рис. 27). Сейчас здесь реконструирована крепость XVII—XVIII веков; внутри ее сохранилась жемчужина древнерусской архитектуры – Георгиевский собор XII века. 

Рис. 27. Старая Ладога

Священное место земли Русской и поныне поражает своей сакральной уникальностью. Порой кажется, что Рюриковы времена совсем рядом. Повсюду древние курганы, среди них – самый большой, под которым, по преданию, похоронен Олег Вещий. Вот что утверждается в Новгородской Первой летописи младшего извода:

«И прозваша и Олга Вещии; и бяху людие погани и невегласи. Иде Олег к Новугороду, и оттуда в Ладогу. Друзии же сказають, яко идущю ему за море, и уклюну[82] змиа в ногу, и с того умре: есть могыла его в Ладозе».

По другому местному преданию, в Ладоге находится и тайная могила Рюрика, похороненного в золотом гробу в одном из подземных убежищ. В самом деле, вокруг города множество неизведанных пещер и подземных ходов, один из них даже проложен под Волховом. Современные гидрогеологи отрицают даже принципиальную возможность сооружения чего-то подобного в далеком прошлом (из-за отсутствия инженерных навыков и соответствующей техники). Но ведь система подземных убежищ и туннелей могла возникнуть гораздо раньше, в гиперборейские времена, когда уровень развития был совершенно иным. А Рюрик и его соплеменники воспользовались уже готовым, созданным задолго до них. Так или иначе, имеются неопровержимые факты, свидетельствующие о наличии разветвленной сети подземных коммникаций и скрытых убежищ. Одно из первых опубликованных свидетельств принадлежит генералу-майору Герарду, которому еще в начале 20-х годов XIX века по потайной каменной лестнице удалось проникнуть в обширный подземный зал, от которого отходило несколько подземных ходов. Однако продолжить исследование не представилось возможным из-за тяжелого, спертого воздуха, в котором невозможно дышать. Аналогичное письменное свидетельство оставила и подземная зкспедиция монахов, состоявшаяся в 1884 году.

А вот «подземный репортаж» журналиста и краеведа Юрия Сякова, попытавшегося проникнуть в Танечкины пещеры (так в народе прозываются рукотворные подземелья) уже в наши дни:

«Было тихое осеннее утро. Ночные заморозки прибили к земле пожелтевшую траву. Над рекой клубился туман и белесой пеленой застилал берега и мирно устраивался в низинах. Мы надели утепленные прорезиненные костюмы, каски, проверили фонари и… полезли в темную дыру под грудой камней. Лаз был настолько узким, что невозможно было поднять головы. Все, что я видел в эти минуты, – это крепкие ботинки ползущего впереди опытного специалиста. Было душно. Пахло погребом, сыростью, могилой… Метров через десять, порядком устав и ударившись несколько раз головой об острые выступы плитняка, мы оказались на распутье: проход разветвлялся. Один лаз вел куда-то вниз, а второй… Мы решили ползти по второму. Через десять минут он вывел нас на поверхность около большого валуна в ольховых зарослях. Мы проползли под землей метров пятьдесят. Выход или вход в лаз был настолько хорошо замаскирован самой природой, что мы даже не предполагали его существования.

Не скажу, что меня охватило полное разочарование от быстро закончившегося путешествия под землей. Скорее, это была радость от увиденного дневного света. Мы молча отряхивались от земли, сняли свои шахтерские каски. Тот, кто полз первым, подозвал всех членов нашей небольшой экспедиции. Он протянул руку и разжал кулак. На его ладони лежали два наконечника стрел и совершенно черный обломок то ли монеты, то ли какого-то украшения. Как-то получилось само собой, что мы посмотрели в одну сторону: за рекой из тумана вырисовывались церковь Святого Георгия и башни Староладожской крепости».

Староладожские краеведы ни на минуту не сомневаются: придет время, и золотой гроб Рюрика обязательно предстанет перед глазами изумленных поисковиков…

Подземная Русь – тема особого разгвора. Испокон веков люди стремились укрыться под землей – от непогоды, лютых зверей, недобрых глаз. Подземные убежища и целые пещерные города существуют повсюду. В России они встречаются от северных до южных границ. Христианские монахи пришли здесь на смену наследникам Гипербореи. Легенды о «подземной чуди» распространены по всему Русскому Северу[83]. Однако и южные регионы дают немало пищи для размышления. Вот уже четверть века исследует древние подземные туннели в районе реки Медведицы (притока Дона), взорванные в годы Великой Отечественной войны, научно-поисковая экспедиция под руководством В.А. Черноброва.

Совсем недавно обнародованы документы из архива Воронежской области (еженедельник «НЛО», 2002. № 28). Весной 1923 года здесь, близ деревни Чигорак Грибановского уезда, при уточнении налогооблагаемых посевных площадей землемеры столкнулись с таинственными подземными обитателями, говорившими на древнем языке и одетыми в архаичные костюмы. Они имели обширные подземные владения, соединенные с поверхностью длинным туннелем.

* * *

После Старой Ладоги центр русской истории ненадолго переместился в Великий Новгород (рис. 28), находившийся на перекрестке традиционных миграционных и торговых путей и, кроме того, занимавший удобное стратегическое положение как для обороны от многочисленных недругов, так и для собственной экспансии во всех направлениях. О новгородской деятельности Рюрика летописных сведений сохранилось очень мало. Известно только, что присмотрел его в качестве наиболее достойного жениха и мужа для своей дочери Умилы новгородский старейшина Гостомысл. Перед смертью он посоветовал новгородцам пригласить зятя на княжение. Как известно, это случилось в 862 году.

Не все, однако, приняли совет достопочтимого вождя однозначно: Никоновская и другие летописи времен централизованной Руси скупо сообщают о восстании жителей Новгорода под водительством Вадима Храброго, которое окончилось гибелью смельчака. Княжение Рюрика продолжалось достаточно долго, семнадцать лет, и завершилось в 879 году созданием Новгородской Руси – первого государства новой династии, процарствовавшей в России 719 лет. Несторова «Повесть временных лет», по существу, фиксирует только начало и конец Рюриковой деятельности. В остальном в летописи либо лакуны, либо сообщения о заморских событиях – вступлении на престол нового византийского императора да крещении Болгарской земли. Судя по всему, личной вины Нестора-летописца в том нет: его бессмертный труд подвергся при Владимире Мономахе жесточайшей цензуре в угоду киевским князьям, в результате чего изъятыми оказались целые страницы, а оставшиеся тщательно отредактированы, подчищены или переписаны заново.

Рис. 28. Георгиевский собор XII века в Ладоге (Старой)

Впрочем, по смерти Рюрика ближайшие и отдаленные перспективы нового государственного образования еще достаточно неопределенны. В Киеве властвовали сильные конкуренты, Аскольд и Дир, – настолько сильные, что без труда организовали поход на всесильную Византию и на двухстах кораблях осадили Царьград (только чудо спасло город от захвата и разграбления). Можно представить, что случилось бы, если бы эта армада отправилась не к Константинополю на Босфоре, а к Новгороду на Волхове. По счастью, этого не произошло, а спустя четверть века Олег Вещий, опекун сына Рюрика, Игоря, и регент нового Российского государства, сумел хитростью переломить ситуацию в пользу Новгородской Руси:

«В год 6390 (882). Выступил в поход Олег, взяв с собою много воинов: варягов, чудь, словен, мерю, весь, кривичей, и пришел к Смоленску с кривичами, и принял власть в городе, и посадил в нем своего мужа. Оттуда отправился вниз, и взял Любеч, и также посадил мужа своего. И пришли к горам Киевским, и узнал Олег, что княжат тут Аскольд и Дир. Спрятал он одних воинов в ладьях, а других оставил позади, и сам приступил, неся младенца Игоря. И подплыл к Угорской горе, спрятав своих воинов, и послал к Аскольду и Диру, говоря им, что-де «мы купцы, идем в Греки от Олега и княжича Игоря. Придите к нам, к родичам своим». Когда же Аскольд и Днр пришли, выскочили все остальные из ладей, и сказал Олег Аскольду и Диру: «Не князья вы и не княжеского рода, но я княжеского рода», и показал Игоря: «А это сын Рюрика». И убили Аскольда и Дира, отнесли на гору и погребли Аскольда на горе, которая называется ныне Угорской, где теперь Ольмин двор; на той могиле Ольма поставил церковь святого Николы; а Дирова могила – за церковью святой Ирины. И сел Олег, княжа, в Киеве, и сказал Олег: «Да будет это мать городам русским». И были у него варяги, и славяне, и прочие, прозвавшиеся русью. Тот Олег начал ставить города и установил дани словенам, и кривичам, и мери, и установил варягам давать дань от Новгорода по 300 гривен ежегодно ради сохранения мира, что и давалось варягам до самой смерти Ярослава»[84].

Так возникла Новгородско-Киевская Русь, ибо Великий город на Волхове еще полтора века продолжал играть важнейшую (а подчас решающую) роль в русской истории, за что в конце концов и получил относительную вольность. Даровал ее феодальной республике на Волхове Ярослав Мудрый, сын крестителя Руси – князя Владимира. Заслуга новгородцев, в общем-то, вполне стоила того: они выставили 40 тысяч (!) ратников, кои помогли Ярославу вместе с варягами-наемниками одолеть брата Святополка (убийцу Бориса и Глеба) и занять Киевский престол.

В эти страшные междоусобные времена первой на Руси гражданской войны новгородцы еще именовали себя словенами, то есть насельниками Словенской земли, названной так по имени первой столицы Словенска Великого, на развалинах (точнее, на пепелище) которой был воздвигнут Великий Новгород. Затем наступил «темный век» новгородской истории: более чем на столетие о жизни Новгородской республики, освободившейся от великокняжеского диктата, практически почти ничего не известно. Кто держал в руках Новгородскую Первую летопись старшего извода, знает: начало ее попросту выдрано, а на последующих сохранившихся страницах описываются в основном события в Киеве. Не сохранились даже тексты дарованных Ярославом основополагающих документов, «Правды» и «Устава», где были сформулированы принципы и юридические нормы новгородского народоправства: то ли грамоты надежно спрятаны во времена соперничества с Москвой, то ли их уничтожили опричники Ивана Грозного.

Рис. 28а. Новгородский Кремль. Фото А. Орлова

В XIII веке Новгородская республика достигла пика своего расцвета и могущества. Отражение экспансии католической и Запада, разгром шведов в битве на Неве и немцев с ливонцами на льду Чудского озера, блестящая воинская, государственная и дипломатическая деятельность Александра Невского, его мудрая политика в отношении Золотой орды – все это славные страницы не только новгородской, но и общероссийской истории. Однако, как обычно случается, последующие поколения не смогли преумножить или хотя бы закрепить достигнутое. Начался застой, а затем и разложение. Псевдодемократические нормы поведения, искусно регулируемые городской элитой и агентами влияния сопредельных стран и культивируемые в своих собственных интересах, только усугубили ситуацию и привели к тому, что уже в следующем, XIV веке в условиях жесточайшего татаро-монгольского ига и перманентной княжеской междоусобицы идеалом новгородской вольницы вместо общерусского патриотизма стали шкурничество, сепаратизм и разбой.

На передний план выдвигается криминальная личность средневекового бандита – ушкуйника: он изменил христианским заповедям, грабил и сжигал повсюду русские города, вырезал поголовно все мужское население и продавал мусульманским работорговцам молодых женщин и девушек. Деяния сих «рыцарей ножа и топора», перемещавшихся на многовесельных лодьях-ушкуях по русским рекам, мало чем отличались от зверств золотоордынских карателей, а по бессмысленной жестокости нередко их превосходили. В учебниках и исторической литературе эти факты, как правило, старательно замалчиваются. Исключение, пожалуй, составляет известнейший русско-украинский историк Николай Иванович Костомаров (1817 – 1885). Вот как описывается он один из набегов новгородской вольницы на Кострому:

«Ушкуйники приплыли к городу рекою Костромою. Костромичи, зная, чего можно ожидать от таких гостей, вышли против них с оружием; и было их пять тысяч во главе с воеводой Плещеевым. Новгородцы сошли на берег и как только поняли, что костромичи встречают их не добром, то разделились надвое. Одна половина пошла прямо на костромичей, а другая зашла им в тыл и спряталась в кустах можжевельника. Они разом ударили на костромичей – и спереди, и сзади. Воевода Плещеев первый оставил рать и побежал в Кострому; за ним все «защитники» города пустились врассыпную. Новгородцы некоторых вдогонку убили, других повязали; третьи успели скрыться в лесу. Тогда ушкуйники вошли в беззащитную Кострому, простояли там неделю, ограбив подчистую: они брали все, что им попадалось под руки; не оставляли даже того, чего не могли брать с собою; взяли только, что было подороже, а все остальное сожгли. В заключение набрали они сколько хотели пленников, особенно женского пола, и поплыли вниз по Волге. Далее они пристали в Нижнем Новгороде, здесь награбили все, что им приглянулось, и зажгли город. Отсюда они поплыли в Болгары и там распродали бесерменам (мусульманам. – В. Д.) женщин и девиц костромских и нижегородских, а потом проследовали еще ниже. Встретив по пути на судах гостей бесерменских, грабили суда, а людей убивали, христианских же купцов – только грабили и отпускали живыми. Так достигли они Астрахани. Тут-то постигло их воздаяние и за костромичей, и за нижегородцев. Какой-то татарский князь заманил их лестью, и татары перебили всех новгородских ушкуйников без милости, забравши их имущество, приобретенное в русских городах…»

Во все времена и у всех народов подобная вседозволенность и безнаказанность быстро оборачивались бедой для самого существования социума. Так случилось с Римской империей; то же самое в конечном счете грозило Руси. Ушкуйническая идеология и психология проникли во все поры новгородского общества, превратив подлинные свободы в анархию, вольнодумство – в измену православию (ересь жидовствующих), а независимость – в измену общерусским интересам. Конкретные проявления данной тенденции прекрасно показал историк-славянофил Иван Дмитриевич Беляев (1810 – 1873) в своей книге «История Новгорода Великого от древнейших времен до падения» (1866):

«В Новгороде в это время богатые и сильные безнаказанно давили слабых и бедных; там на богачей не было ни суда, ни управы, суды разгонялись буйными приятелями или наемниками подсудимых, в самое вече бросали каменьями и грязью, там только сильный мог найти управу при помощи своей силы и богатства, там уже образовались толпы бездомных голышей, готовых за чарку водки на какое угодно буйство и беззаконие, там уже можно было ограбить и пустить по миру любую вдову и сироту при помощи самого суда. А посему естественно для Новгорода все обеспечение старых прав и вольностей, дарованное Коростынским миром, было только обеспечением своевольства и беззакония, ручательством за быстрое и окончательное разложение Новгородского общества. Новгороду, по его тогдашнему внутреннему состоянию, нужна была новая, крепкая и непреклонная сила для обуздания своеволия и неправды, нужно было стеснение и ограничение старых прав и вольностей, уже отживших свое время, а не их обеспечение и признание».

Понятно, что неуправляемая и бесконтрольная вольница, по непонятным причинам отождествляемая некоторыми историками с превратно понятыми и истолкованными свободой и демократией, нуждалась в немедленном обуздании. Тем более что Новгород, а вслед за ним и Псков, недовольные укреплением Москвы, затеяли опасные политические интриги и возымели серьезное намерение поступиться общероссийскими интересами и присоединиться либо к Литве, либо к Ливонии, либо к Швеции. Чтобы покончить с сепаратистскими настроениями (которые, к чести новгородцев и псковичей, разделяли далеко не все), требовалась бескомпромиссная политическая воля и твердая самовластная рука. Таковая вскоре нашлась: Иван III (Великий) и Иван IV (Грозный) навсегда отбили у новгородских и псковских псевдодемократов охоту торговать интересами Государства Российского.

Какой крови это стоило – хорошо известно из летописей и мемуарных источников. Московские летописцы не пожалели ярких красок и возвышенных слов в похвалу авторитетному и грозному властителю Государства Российского. Они точно прониклись тем общим пассионарным духом, который был присущ самому царю Ивану III, его ближайшим сподвижникам и всему московскому люду, что ковали мощь и величие Российской державы. Особенно наглядно это проявилось во время борьбы с новгородским сепаратизмом, когда независимая и богатая феодальная республика на Волхове в своем соперничестве с Москвой дошла до последнего предела и готова была, поступясь общерусскими интересами, перейти в подданство к польскому королю. Вождем и идейным вдохновителем антимосковской партии волею случая стала вдова новгородского посадника Марфа Борецкая и ее дети. Правда редко бывает на стороне государственных изменников и предателей. Так случилось и с новгородскими самостийниками. Они не вняли даже небесным знамениям и ноосферным предупреждениям, явственно предупреждавшим о плачевном исходе их черных замыслов. Одна из псковских летописей сообщает:

«…И в четверг (30 ноября 1475 года) на ту нощь бысть чюдо дивно и страха исполнено: стряхнувшеся Великои Новъгород против князя великого, и бысть пополох во всю нощь сильне по всему Новуграду. И ту же нощь видеша и слыша мнози вернии, как столп огнян стоящь над Городищем от небеси до земля, тако же и гром небеси, и по сих ко свету не бысть ничто же, вся си Бог укроти своею милостью; яко же рече пророк: не хощет бо Бог смерти грешьничь, но ждеть обращениа».

Во ту же пору случилось страшное видение и у Савватия Соловецкого: оказавшись по делам монастыря в Новгороде и попав на пир в терем Марфы Борецкой, он вдруг увидел бояр, сидевших за столом, безголовыми, и предсказал их скорую гибель. Рядовые новгородцы не желали сражаться за неправое дело и не считали Москву смертельным врагом: их гнали в бой насильно и путем устрашения: «А новгородские посадники, и тысяцкие, и с купцами, и с житьими людьми, и мастера всякие или, проще сказать, плотники и гончары, и прочие, которые отродясь на лошади не сидели и в мыслях у которых того не бывало, чтобы руку поднять на великого князя, – всех их те изменники силой погнали, а кто не желал выходить на бой, тех они сами грабили и убивали, а иных в реку Волхов бросали…»

Именно поэтому в новгородской эпопее явственно видно пассионарное воодушевление москвичей, которое переломило апатию во много раз превосходящего большинства новгородцев. Последние думали прежде всего о своей мошне, первые – об интересах Родины. Во всех летописях с разными подробностями описывается знаменитая битва на реке Шелони 14 июля 1471 года, где немногочисленная московская рать под водительством князя-пассионария Данилы Холмского наголову разгромила многократно превосходящее ее новгородское ополчение. Карамзин суммировал рассказы различных летописей в общую впечатляющую картину (6-й том, целиком посвященный царствованию Иоанна IV, многими признавался лучшим во всей 12-томной «Истории Государства Российского):

«В самое то время, когда Холмский думал переправляться на другую сторону реки, он увидел неприятеля столь многочисленного, что Москвитяне изумились. Их было 5 тысяч, а Новгородцев – от 30 тысяч до 40 тысяч: ибо друзья Борецких еще успели набрать и выслать несколько полков, чтобы усилить свою конную рать.(Июля 14). Но Воеводы Иоанновы, сказав дружине: «Настало время послужить Государю; не убоимся ни трехсот тысяч мятежников; за нас правда и Господь Вседержитель», бросились на конях в Шелонь, с крутого берега, и в глубоком месте; однако ж никто из Москвитян не усомнился следовать их примеру; никто не утонул; и все, благополучно переехав на другую сторону, устремились в бой с восклицанием: «Москва!» Новгородский летописец говорит, что соотечественники его бились мужественно и принудили Москвитян отступить, но что конница татарская (татары были союзниками царя Ивана во время первого похода на Новгород. – В. Д.), быв в засаде, нечаянным нападением расстроила первых и решила дело. Но по другим известиям (в большинстве летописей. – В. Д.) Новгородцы не стояли ни часу: лошади их, язвимые стрелами, начали сбивать с себя всадников; ужас объял Воевод малодушных и войско неопытное; обратили тыл; скакали без памяти и топтали друг друга, гонимые, истребляемые победителем; утомив коней, бросались в воду, в тину болотную; не находили пути в лесах своих, тонули или умирали от ран; иные же проскакали мимо Новагорода, думая, что он уже взят Иоанном. В безумии страха им везде казался неприятель, везде слышался крик: «Москва! Москва!» На пространстве двенадцати верст полки Великокняжеские гнали их, убили 12 тысяч человек, взяли 17 тысяч пленников, и в том числе двух знатнейших Посадников, Василия Казимера с Дмитрием Исаковым Борецким; наконец утомленные возвратились на место битвы…»

Победоносный клич «Москва! Москва!», прозвучавший впервые на Шелони, на долгие десятилетия стал главенствующим на всей необъятной территории новой и разрастающейся вширь России. Усмирение и умиротворение Новгорода сопровождалось жесточайшими репрессиями. Летописцы сообщают о них с леденящими душу подробностями. После Шелоньской битвы на пепелище Старой Руссы Великий князь Московский самолично учинил показательную расправу над приверженцами новгородской самостийности и сторонниками Марфы Посадницы. Для начала у рядовых пленных отрезали носы, губы и уши и в таком виде отпустили по домам для наглядной демонстрации того, чту впредь ожидает любых смутьянов, не согласных с позицией верховной московской власти. Плененных же воевод вывели на старорусскую площадь и, прежде чем отрубить им головы, у каждого предварительно вырезали язык и бросили на съедение голодным псам. Страшно, жестоко, бессмысленно, но, похоже, иного лекарства против воинствующего сепаратизма, кроме применения силы, история просто не знает (о чем, между прочим, свидетельствуют и события нашего времени). Ведь новгородцы не внимали словам разума и убеждения. Увещевательных грамот им отправлено предостаточно. Если бы царь Иван проявил мягкотелость или нерешительность и дальше продолжал слать грамоты и ждать, когда их обсудит вече и примет решение путем голосования, можно без особого усилия мысли предсказать: сегодня Новгород (а вслед за ним и Псков) входил бы в состав Шведского королевства или Великой Польши, а внешняя граница России проходила бы невдалеке от Москвы, где-нибудь под Можайском (как в середине XV века)[85].

* * *

Неотъемлемые части Русского Междуречья – Приладожье, Приильменье, седой Волхов, пуповиной связывающий два заветных озера, Ладогу и Ильмень, – сыграли выдающуюся роль в становлении и развитии российской государственности в последние двенадцать с половиной веков. Безусловно, эти судьбоносные процессы немыслимы в отрыве от других земель и краев. Однако «спусковой механизм» на протяжении почти четырех тысяч лет – от легендарных Словена и Руса до вполне исторических Рюрика и Олега Вещего – находился на Северо-Западе, локализованный в совершенно конкретном регионе, со времен Гипербореи связывавший Север и Юг. Впоследствии этот естественный, природный мост (по воде и посуху) получил название «пути из варяг в греки». С равным основанием его можно назвать путем из Гипербореи в Элладу, в Шумер, в Египет, в Иран и т. д. и т. п.

В настоящее время в исторической науке продолжает доминировать точка зрения, согласно которой российская государственность зародилась не на Севере, а на Юге. Даже такой ученый-патриот, как академик Борис Александрович Рыбаков (1908 – 2001), утверждал безапелляционно:

«Обильный материал разнородных источников убеждает нас в том, что восточнославянская государственность вызревала на юге, в богатой и плодородной лесостепной полосе Среднего Поднепровья.(…) Мы обязаны отнестись с большой подозрительностью и недоверием к тем источникам, которые будет преподносить нам Север как место зарождения русской государственности, и должны будем выяснить причины такой явной тенденциозности».

Такая нелюбовь Рыбакова к Северу и подозрительность по отношению к любым намекам на северные очаги и источники российской цивилизации объясняются просто: вот уже два с половиной столетия именно с Севера дует на нас злой ветер норманизма. Рыбаков как мог противостоял норманистской концепции, которой заражены все наиболее крупные историки XIX века – Н.М. Карамзин, В.О. Ключевский, С.М. Соловьев и другие, – но, как видим из процитированного выше пассажа, вместе с водой выплеснул из ванны и ребенка. К тому же и земледелие не может служить критерием развитости или неразвитости социумов. Скотоводство (включая северное оленеводство), овцеводство, коневодство и т. д. не в меньшей степени обеспечивают богатство и процветание, чем оседлое земледелие, заниматься которым в условиях массовых миграций вообще невозможно.

Популярное и поныне представление о генеральном направлении – с Юга на Север – славянской колонизации центральных областей современной России, относящихся к Русскому Междуречью, несостоятельно. Как и миф о норманском происхождении российской государственности, оно построено на песке. Разумеется, в какие-то отрезки времени подобное движние наблюдалось, но в другие можно зафиксировать движение на запад или на восток. Неприемлема никакая односторонность или абсолютизация, так как при них не учитывается былое этнолингвистическое и социокультурное единство всех без исключения народов, населявших когда бы то ни было и населяющих сегодня центральную часть России.

Теорию ведущей роли так называемой Киевской Руси в среневековую эпоху истории России следует существенно скорректировать. Хронологические границы Киевской Руси четко определены четырьмя столетиями (X—XIII века), – она всего лишь отдельное звено в многотысячелетней истории Руси как целого. А колыбелью российской государственности, как показано выше, надо признать Новгород, который, собственно, и делегировал Киеву первых князей и до присоединения в XV веке к Московскому централизованному государству продолжал занимать ведущее место на арене российской и евразийской истории. Вот почему средневековую эпоху Руси правильнее именовать историей Новгородско-Киевской Руси – с учетом, разумеется, того факта, что этому периоду предшествовало не менее впечатляющее многотысячелетнее развитие.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.