Казаки

Казаки

«Год 1647 был год особенный, ибо многоразличные знамения в небесах и на земле грозили неведомыми напастями и небывалыми событиями»[191]. Так начинается книга «Огнем и мечом», первая из исторической трилогии Генрика Сенкевича (1846–1916), польского нобелевского лауреата, также подарившего нам роман «Камо грядеши», по которому в 1951 году был снят фильм Сэма Цимбалиста и Мервина Лероя. В романе описываются события, положившие начало падению Польши с почетного места среди европейских держав до полного исчезновения с карты через 150 лет.

Повествование начинается в самой неразвитой части Речи Посполитой, в диких землях юго-востока, через которые протекают великие реки Днепр и Днестр и за которыми простираются бесконечные степи, вплоть до Крыма, находившегося под властью татарских ханов.

Последние признаки оседлой жизни к югу по Днепру обрывались вскоре за Чигирином, а по Днестру – сразу за Уманью; далее же – до самых до лиманов и до моря – только степь, как бы двумя реками окаймленная. В днепровской излучине, на Низовье, кипела еще за порогами казацкая жизнь, но в самом Поле никто не жил, разве что по берегам, точно острова среди моря, кое-где попадались «паланки». Земля, хоть и пустовавшая, принадлежала de nomine Речи Посполитой, и Речь Посполитая позволяла на ней татарам пасти скот, но коль скоро этому противились казаки, пастбища то и дело превращались в поле брани.

Романы Сенкевича изображают реальную историю Польши в виде яркого мифа. Американский романист Джеймс Миченер писал во введении к англоязычному изданию Сенкевича (Hippocrene Books, 1991): «Трилогия Сенкевича входит в число романов, не только описывающих, но и определяющих душу и характер народа, который они изображают». Поляки, верные католики, борются за выживание с враждебным миром, кишащим жестокими врагами. Для истории ХХ века важно, что одна часть народа почти отсутствует в книгах Сенкевича, – это говорящие на идише евреи.

Юго-восточная граница Литвы долгое время проходила там, где кончалась цивилизованная Европа и начинался дикий Восток. Небольшое еврейское население, говорившее главным образом по-славянски, столетиями проживало здесь в мире и относительной безопасности, потому что это была восточная дорога, по которой евреи пришли в Европу раньше первых христианских миссионеров, что признавал даже Мартин Лютер. После объединения 1569 года, превратившего Польшу и Литву в единую конфедерацию, и аннексии Польшей земель «у приграничной области», по-старославянски ?краина, Украина, неразвитые территории стали открытыми для беспощадной польской колонизации, заселялись польскими магнатами, страдавшими от инфляционной экономической волны и готовыми получить новые земли и новых крепостных, чтобы возместить свои потери. Решающей для такого предприятия оказалась помощь со стороны нового поколения говоривших на идише пионеров, которые, как малая знать, находили свои прежние дома слишком переполненными, свою жизнь слишком ограниченной – частично из-за строгого раввинского контроля – и мечтали о новых широких горизонтах и новых возможностях. Вновь прибывшие и прежние жители смешивались и умножались, породив одну из самых процветающих идишских общин, сдвинув центр тяжести еврейского населения Польши на восток.

Евреи были ключевым фактором развития Украины. Управление экономикой, по большей части аграрной, администрация на землях знати, организация экспорта и импорта, шахты и карьеры, мельницы, производство и продажа алкоголя находились полностью или в основном в руках говорящей на идише общины, обеспечивавшей свой контроль тем, что субконтракты заключались только с родственниками и единоверцами. Польское слово arenda, означающее сдачу в наем за фиксированную сумму все имение вместе с землей, деревнями, их продукцией и крепостными, быстро вошло как в идиш, так и в иврит. Польский король постановил:

Мы всегда будем стремиться увеличивать доход от наших городов и замков, а через конкуренцию евреев стоимость нашей аренды всегда возрастала.

Тогда же князь Петр Забржеский сдавал все свои владения в районе Кржеминца (ныне Кременец) – города, где позднее родится скрипач Исаак Стерн, —

…Включая старый и новый город Кржеминец, Новый Збараж и Колсец со всеми поселениями, принадлежащими к этим имениям, вместе с благородными боярами, горожанами и крепостными крестьянами этих городов и деревень <…> все их долги, обязательства и привилегии с арендами, тавернами, сборами, прудами, мельницами и их доходами, с различными десятинами, уплачиваемыми боярами, горожанами и крепостными этих земель, вместе со всеми их доходами господину Миколаю Врансовичу и Эфраиму, еврею из Меджибожа, за плату 9000 злотых польскими деньгами сроком на три года[192].

Арендатор был еще и судьей, исполнителем закона; он же приводил в исполнение наказания, то есть обладал властью над жизнью и смертью.

Эта полная еврейская власть над дикой и бесконтрольной украинской экономикой, как следовало ожидать, явилась источником суровой эксплуатации, злоупотреблений и монополии. Евреи старались крепко держать в своих руках сбор пошлин и налогов. Сохранившиеся налоговые документы за 1580 год написаны на смеси идиша и иврита. Историк Симон Дубнов цитирует резолюцию, принятую еврейским Литовским советом (Ваад мединас Лита), управлявшим еврейским сословием:

Мы явственно видим великую опасность от перехода операций с налогами в руки гоев, ибо сохранение пошлин в руках евреев есть стержень, вокруг которого все вращается, потому что так евреи могут поддерживать власть[193].

Однако это был не только непотизм, но и признание идишского опыта и знаний в управлении и администрации, что привело к доминированию евреев. Там, где евреям не был дозволен откуп налогов, в них нуждались как в молчаливых, невидимых, но исполнительных партнерах номинальных откупщиков-христиан, что предвосхищало бесчестную практику первых лет нацизма.

Этот союз между беспощадными польскими дворянами и необеспеченными еврейскими приграничными жителями оказался опасным и разрушительным. Евреи оказались в положении, к которому их не подготовили ни их опыт, ни религиозный закон. Они получили власть над другим народом с иными социальным устройством, культурой и верой, над народом, который магнаты, хозяева евреев, считали низшей расой и готовым объектом бездушной эксплуатации. Трагично, что, стряхнув сдерживающее влияние Запада и многократные предупреждения раввинов столичного Кракова, Познани и Люблина, многочисленные идишские бизнесмены стали смотреть на крестьян с таким же презрением.

Гийом ле Вассёр де Боплан, французский военный картограф и инженер, поступивший на службу к польскому королю, был шокирован тем, что он увидел при первом посещении этой земли в 1650-е годы:

Крестьяне ужасно бедны, они обязаны три дня в неделю работать своими руками с использованием собственных лошадей на службе у господина и платить ему оброк соответственно размеру земли, которую они содержат, откармливать каплунов, кур, гусят и цыплят и сдавать ими оброк на Пасху, Пятидесятницу и Рождество, перевозить лес своего господина и выполнять тысячу других работ, которые, казалось бы, не должны выполнять. <…> Их хозяева имеют абсолютную власть не только над ними и их имуществом, но и над их жизнью, настолько велика власть польских дворян (которые живут, как в раю, а бедные крестьяне – как будто они находятся в чистилище), так что если эти несчастные попадают в руки жестоких господ, они оказываются в положении более плачевном, чем преступники, оказавшиеся на галерах[194].

Боплановские «три дня в неделю» могут быть и преуменьшением. В 1602 году совет раввинов требовал от еврейских арендаторов, чтобы те не заставляли своих крестьян работать в субботу:

Если крестьяне обязаны работать в будни [для христиан – с понедельника по субботу] <…> дайте им полный отдых в шабат и [еврейские] праздники. Живя в изгнании и в египетском рабстве, наши предки выбрали субботу для отдыха. <…> Поэтому там, где гои находятся под нашей властью, [евреи] обязаны соблюдать закон. <…> Пусть они не будут неблагодарны Источнику щедрот[195].

То, что такое увещевание было сочтено необходимым, означает, что идеалы обычно не соблюдались. Действительно, источники свидетельствуют, что очень часто каждого мужчину-крестьянина принуждали работать полную неделю[196], оставляя его жене и малолетним детям, если они у него были, право производить едва хватавшие для пропитания и выживания продукты на собственном небольшом участке. Жизнь украинских крепостных была сравнима с жизнью рабов-негров на плантациях южных штатов Америки до войны Севера и Юга.

Не стоит и говорить о том, что богатые арендаторы составляли ничтожное меньшинство среди говоривших на идише – менее 2%. Подавляющее большинство еврейского населения, простолюдины, зарабатывали на хлеб в качестве рабочих на мельницах и в тавернах, ремесленников – шляпников и портных или прислуживали во время религиозных обрядах. Все это не могло их обогатить. Еврейские трактирщики проводили свою жизнь в дымных деревянных хижинах, их дети бегали полуголыми среди пьяных крестьян, сидевших на утрамбованных земляных полах, где не было даже пучка соломы, на который можно было бы прилечь. Много было неимущих и безработных, содержащихся общиной, – до 25% от числа говоривших на идише. Но, как это часто бывает, дурная репутация, заслуженная бесстыдным меньшинством, привела к возмездию, павшему на головы неповинного большинства. Суждение известного историка Польши профессора Нормана Дэвиса строго, но, вероятно, справедливо:

Еврейский арендатор держал в своих руках жизнь и смерть населения целых районов и, не имея по отношению к ним никакого интереса, кроме краткосрочного и чисто финансового, стоял перед неодолимым искушением обобрать до нитки своих временных подданных. <…> В 1616 году половина королевских имений на Украине находилась в руках еврейских арендаторов. О жившем тогда князе Константине Острожском говорили, что он нанял более 4000 еврейских агентов. Результат был очевиден. На всю еврейскую общину было направлено возмездие, изначально предназначавшееся ее наиболее предприимчивым членам, а сама община стала символом социальной и экономической эксплуатации[197].

Однако когда Дэвис пишет, что «угнетательский еврейско-дворянский альянс» был единственной причиной ужасного возмездия, в будущем постигшего евреев, он заходит слишком далеко, переходя от истории к полемике. Главнейшая причина приближавшейся к Украине бури заключалась в том, что эта часть нецивилизованного Востока находилась на границе между обработанной и дикой частями, и граница эта была зыбкой.

В то время как говорившие на идише шли с запада на восток, границы последнего постоянно сдвигались на запад. К 1600 году турки отбили у Литвы ее южную часть. Османская империя теперь владела землями от Причерноморья до Адриатики. Кавказ, Балканы, Румыния и Венгрия стали владениями султана. Литва страдала от постоянных вторжений и рейдов на города и деревни через опасно проницаемую степную границу протяженностью в полторы тысячи километров – хотя и не турок, целью которых было проникнуть дальше, в самое сердце Центральной Европы, повторив попытку захватить Вену, – но их вассалов-татар, потомков монгольских завоевателей, все еще оккупировавших Крым и «дикие равнины» Северного Причерноморья.

Один из самых известных рассказов-респонсов рабби Меира из Люблина (1558–1616), известного под именем Махарам, иллюстрирует ежедневные опасности, которым подвергался человек, в данном случае «неудачливый, больной, испытывавший трудности, страдавший от эпилепсии», живший с множеством детей в нееврейской деревне, будучи там единственным евреем:

Это случилось в то время, когда на Волыни происходили волнения, вызванные вторжением татар. В тот момент по велению генерала и его офицеров каждый человек должен был быть готов со своим оружием принять участие в битве и бороться с мародерами. Однажды случилось, что этот человек пристреливал свое ружье, как это обычно делают мушкетеры. Он стрелял через окно своего дома в мишень, прикрепленную к забору во дворе. Но тут с улицы во двор вошел человек и захотел войти в дом, подошел к месту этой стрельбы и, по несчастью, был убит, хотя его не видели и, уж конечно, в него не целились. Ибо стрелявший никогда не видел этого несчастного, как выяснилось впоследствии благодаря показаниям свидетелей на суде. Свидетели показали, что нееврей-офицер, командовавший евреем-мушкетером и отвечавший еще за десять человек, стоял снаружи, чтобы не пропускать никого во двор. Действительно, он поступил так, потому что кричал входившему во двор и предупреждал его, что выяснилось на суде. Теперь этот мушкетер пришел ко мне, горько плача и рыдая от всей души, и хотел принять любое наказание за несчастье, происшедшее по его вине[198].

У Меира из Люблина была репутация снисходительного человека. Что это значило в 1600 году, ясно из наказания, наложенного им на больного просителя, эпилептика, признанного гражданским судом невиновным. Сегодня невольному убийце, вероятно, предложили бы проконсультироваться у юриста. Рабби Меир предписал, вдобавок к аскезам – в течение целого года поститься три дня в неделю, не употреблять алкоголя и праздничной еды, забыть о подушках и о чистой одежде – следующее:

Сначала явиться в святую общину Острога и лечь на пороге синагоги, когда все уйдут, а потом подвергнуться бичеванию и покаяться в своих грехах. Затем пойти в святую общину Винницы, затем в Заславль, затем в Острополь, потом в Синяву и в конце в святую общину Константинова и поступить там так, как сказано выше.

Разумеется, польские власти не могли для защиты своей территории полагаться только на стрелков-любителей. Они должны были обеспечить себе настоящую защиту. Но у них не было ни людей, ни опыта для сражений в степи. Поэтому, совершая классическую ошибку, от которой их могло бы предостеречь хотя бы короткое знакомство с отношениями римлян с германскими племенами, они прибегли к помощи тех, кого считали естественными врагами турок, – группы людей со стороны, живших как в пределах, так и вне литовской границы.

Казаки, полукочевые самоуправлявшиеся военные общины, вначале состоявшие из беглых крестьян, грабителей и торговцев, селившихся на берегах Днепра за порогами, в Запорожье, давно конкурировали с татарскими ордами за контроль над пастбищами. С начала XVI века польские короли организовали запорожских казаков в «реестровые» военные отряды для защиты границ королевства. В XVII веке казачьи полки сражались в континентальных войнах под польскими знаменами. Но казаки были православными, а поляки – католиками. Поляки считали себя господами, а казаки считали себя свободными. Напряженные отношения между ними были очевидны.

В 1620-е годы мелкий польский дворянин, воспитанный польскими иезуитами, имение которого находилось в холмистой местности Приднепровья, присоединился к реестровым казакам и за десять лет дослужился до должности генерального писаря, занимаясь налаживанием связей между своими православными товарищами по оружию и католической королевской властью. В 1638 году он был низведен до звания сотника. Это могло быть достаточной причиной для недовольства, но бывший генеральный писарь продолжил небезуспешно служить еще несколько лет.

Междоусобица между группами местных землевладельцев привела к вооруженному нападению и разграблению его хутора. Его младший сын был жестоко избит и, вероятно, умер. Апелляции к закону и королевскому двору были безуспешны. Вскоре он сам был арестован, но бежал (хронист Натан Ганновер утверждает, что ему помогал еврей по имени Яков Забиленький), присоединился к запорожцам и был избран их гетманом, продолжая вести их к восстанию против поляков, объединившись с бывшими врагами-татарами. Это был Богдан Хмельницкий, известный евреям как «Хмель-злодей», а украинцам – как отец их свободы.

Само по себе казацкое восстание не было чем-то принципиально новым, и это было далеко не первое восстание украинских войск. Но оно совпало с пиком экономической катастрофы, распространившейся до самых крайних пределов Речи Посполитой. Прибалтийская торговля зерном, от которой зависели доходы польской знати, рухнула, пошлины сократились, производство текстиля и шерсти почти прекратилось. Польские магнаты, когда уменьшились их доходы, стали оказывать еще большее давление на евреев, в свою очередь пытавшихся выжать еще больше из украинских крепостных. Это было для крестьян последней каплей. Они восстали в неукротимой ярости против своих угнетателей, присоединились к казакам, небольшой политический бунт вылился во вспышку зверств, которые не могла сдержать даже польская армия. В 1648 и 1649 годах банды восставших учинили резню по всей Польше, на запад от Украины до Познани и на север до Вильно и Минска. Автор украинской «Летописи Самовидца» (XVII – начало XVIII века) пишет:

Где бы они ни находили шляхту, королевских чиновников или евреев, они убивали всех, не щадя ни женщин, ни детей. Они грабили имения евреев и дворян, сжигали [католические] церкви и убивали священников, не оставляя ничего целым. Редкий человек среди них не обагрил руки в крови и не участвовал в грабежах.

Погромы Хмельницкого были восприняты евреями как направленные именно против них. Как описывал Шабтай бен Меир ха-Коэн в своем сочинений «Свиток тягот» («Мегиллат эйфа»)[199],

…Огромное число пустоголовых собралось с оружием в руках, одетые в кольчуги. Множество татар присоединились к ним и собрались вокруг них, говоря: «Пойдемте, разрушим Израиль».

Эта резня считается еврейскими историками самым страшным преступлением против еврейского народа наряду с разрушением римлянами Иерусалима и Холокостом. Современники исчисляют убитых в количестве более ста тысяч и описывают невиданную бесчеловечность.

Как всегда, ученые спорят о точности современных еврейских сообщений. Главный еврейский хронист Натан Ганновер не был свидетелем описываемых им событий, основываясь на чужих рассказах. Не подлежит сомнению, что страдания идишских евреев на Украине от рук казаков были исключительными, но неясно, насколько Хмельницкий нес ответственность за эксцессы и насколько он сохранял контроль над восставшими.

Не ради преуменьшения описываемых в этих страшных сообщениях бедствий идишского народа, а ради справедливости стоит сказать, что самые страшные зверства совершались по отношению к польским дворянам и католическим священникам, среди которых было наибольшее число жертв. Шабтай бен Меир ха-Коэн писал:

Евреев привели на кладбище <…> они вошли в кладбищенскую церковь и были там убиты. Затем здание подожгли. <…> С католических священников <…> содрали живьем кожу, давно похороненных герцогов вырыли из могил и выбросили прочь. <…> В городе Могила они убили 800 дворян вместе с их женами и детьми, а также 700 евреев, тоже с женами и детьми.

Некоторые события описаны крайне нереалистично и, вероятно, относятся к мифам о зверствах, всегда сопутствующим острым конфликтам. «Иными словами, в захваченном городе они содрали живьем кожу с 15 000 человек? Я считаю это невозможным – не из-за недостатка свирепости, а из-за того, что терпения на это не хватило бы даже самым безумным дикарям», – писал Проспер Мериме о жертвах среди польских священников в своем рассказе «Казаки прежних лет».

Какой бы ни была правда, составило ли число жертв 50 000, 100 000 или 500 000, один из авторов «Encyclopaedia Judaica», профессор Шмуэль Эттингер из Еврейского университета в Иерусалиме, указывает:

Евреи начали возвращаться на места своего проживания на Волыни в конце 1648 года и некоторое время спустя вновь населяли всю территорию вплоть до Днепра. Несмотря на воспоминания о резне 1648–1649 годов, эта земля была одной из наиболее плотно населенных евреями в течение XVIII и XIX веков.

Евреи чудовищно пострадали, но они вернулись. Вернувшись, однако, они жили в гораздо более ограниченных условиях по сравнению с предыдущим поколением. Украинская резня стала знаком конца идишского процветания на востоке. После Хмеля-злодея Речь Посполитая перестала быть голдене медине, золотой землей, какой она когда-то казалась.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.