Глава 4

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 4

Эли росла странным и замкнутым ребенком. Ее мать, дородную громкоголосую женщину, благополучно родившую семерых детей, немало беспокоил характер младшей дочери. Ей был непонятен нрав Эли, ее отстраненность, если не сказать, отчужденность от всего, что присутствовало вокруг.

— Да, мы живем бедно, — принималась иногда рассуждать Лиз вслух сама с собой, стряпая у прокопченного очага нехитрую еду, — питаемся скудно, но ведь все здесь так живут. Что же за ребенок такой растет!? И чего ей не хватает? Слава Творцу, есть мать, отец, братья и сестры, крыша над головой, а она будто чужая. И что с этим можно поделать!

Эли не любила бывать дома. Маленькая, продуваемая сквозь тонкие стены стылыми ветрами, хибарка внушала с самого детства ей какой-то неосознанный страх и отвращение. Убогость внутреннего убранства их «дома» гнетуще действовала на Эли. Это было странно, потому что ее братья и сестры не обращали внимания на окружающую их обстановку. Но и за пределами дома своих родителей Эли не удавалось обрести уголок радости и гармонии, к чему неосознанно в самого раннего детства тянулась ее душа. Окружавшая природа была скупа на красоту и тепло. Низкое серое небо, промозглые, стылые ветра, да заснеженные горы, называемые в обиходе, перевалом, вот и все, что имели люди этой местности. Даже и Светило, чей праздник здесь трепетно отмечали каждый год, лишь на редкие мгновения появлялось из-за заснеженных горных вершин, чтобы скупо пролить на эту серую землю свое животворное тепло и снова оставить жителей селения стыть на холодном ветру. Большую часть года им приходилось довольствоваться лишь отраженным от перевала светом небесного владыки и ждать его новых скупых даров.

И потому все жители селения, приютившегося у подножия одного из горных склонов, жили так, как и семья Эли, радуясь редким нехитрым праздникам да еще урожаю, когда он выдавался на иссушенной хлесткими ветрами серой почве. Люди, жившие у заснеженного перевала, закрывавшего собою полнеба, не знали другой пищи, кроме бобов и злаков. В каждой хижине готовили прогорклую на вкус бобовую похлебку и пекли сухие плоские лепешки.

И только раз в году, по случаю праздника Светила, в затерянном среди гор селении приносили в жертву яга, низкорослого животного с длинной шерстью и большими отвислыми ушами. Жертвенное мясо готовили на огромном костре. Почти все жители поселения, и стар и млад, затаив дыхание, наблюдали, как в дымном, едком для глаз мареве медленно томится тушка яга. Все ждали того мгновения, когда расторопный Наур, главный и неизменный распорядитель праздника, которому доверялось таинство приготовления жертвенного мяса, раздаст каждому по небольшому, сладко пахнущему сочному куску. Ели долго, смакуя каждую крошку, потому что знали: такого не будет до следующего праздника Светила.

Потом наступало веселье, долго звучала нежная музыка цымбалин. Мужчины и женщины, принаряженные по случаю праздника, держась друг за друга, неловко топтались в общем круге под такт заунывного мотива. Жители этой суровой местности с ее холодами и пронизывающим ветром были сдержанны на чувства и слова. И только в дни праздников, в праздничное веселье, когда у жаркого костра собирались жители всего селения, и мужчины, и женщины отстранялись от невзгод. Хмельной напиток, готовившийся к главному празднику в каждой хижине, дурманил головы, вызывал всплески смеха. Постепенно звуки цымбалин становились все оживленнее и ритмичнее, танец звал доселе хмурых людей сбросить свои оковы и, став свободными, отдаться ритму и веселью.

Эли не любила почитаемого всеми праздника Светила. Притаившись в тени тиры, раскидистого дерева с узловатыми искривлениями ветвей, она отстраненно созерцала картину праздника. Среди танцующих Эли невольно находила глазами своих родных — мать и сестер. Они в числе других женщин и девушек селения, наряженные в праздничные фартуки и длинные узорчатые юбки, весело хороводились вокруг костра. Огненные всполохи костра падали на их оживленные улыбающиеся лица, высвечивали блестящие непривычным озорством глаза.

Эли же неизвестно отчего было особенно тоскливо в такие дни. Ее не радовало всеобщее веселье, непривычное для людей, все дни долгого и мучительного года отягощенных изнурительной борьбой за существование. И только в праздник Светила люди будто бы сбрасывали с плеч тяжелый груз забот и невзгод, пытаясь обрести незнакомое и несвойственное для них душевное состояние веселости и беззаботности. Но изображаемая многими беспечность и удаль была, по мнению Эли, очень уж напускной, нереальной и неподходящей для этих людей. А сама обстановка праздника, пустырь, по краям которого вгрызались в серую землю корявыми корнями немногочисленные, унылые тиры, и люди, на промозглом ветру изображавшие веселье у костра, словно молвила о том, что это не настоящий праздник, что не может быть настоящих праздников у тех, о ком забыл Творец. Но люди будто и не понимали этого. Они, похоже, никогда об этом не задумывались. Им бы лучше было остаться самими собой, тогда бы, может быть, и праздник был более уместен для этой суровой и неласковой местности.

По обыкновению мать, обеспокоенная отсутствием младшей дочери, принималась искать Эли. Вскоре Лиз находила дочь в густой тени тиры и принималась ее настойчиво увещевать.

— Эли, ты опять одна, опять дичишься людей. Мне стыдно соседей. Ты и словом ни с кем не перемолвишься. Да что там говорить о чужих, если и свои целыми днями не слышат от тебя ни одного слова. Посмотри, праздник у всех! Пойдем в круг, будем веселиться!

— Мне не весело, — неохотно откликалась Эли. — Мама, ты не беспокойся за меня, иди ко всем. Мне не весело.

— Да что же это! — горестно всплескивала руками Лиз. — Ты не больна? Ты всегда такая грустная. Ну скажи мне, что тебя гнетет, расскажи о своих мыслях.

— Нет у меня мыслей. Просто я наблюдаю за всеми, за природой и больше мне ничего не нужно.

Мать уходила огорченная, а Эли, хотя и чувствуя свою вину, оставалась на прежнем месте. Она и вправду не представляла, что ей сказать матери, как объяснить свою грусть и отстраненность. Ведь она и сама не знала, отчего ей так тоскливо живется здесь, среди людей, с которыми она была с рождения.

Сколько помнила себя Эли, она всегда наблюдала жизнь, все происходящие события, словно со стороны. Она никогда не участвовала в них, она их просто лицезрела, а позже еще и анализировала, разбирала слова и поступки, делала выводы, размышляла о том, почему произошло так, а не иначе. Но очень скоро она поняла, что все нехитрые поступки своих родных и соседей она знает наперед, она встречалась с ними многие разы, она легко могла предугадать все их действия, последующие за той или иной жизненной ситуацией. И тогда ей стало по-настоящему тоскливо.

Ее, еще не вполне сформировавшуюся девушку, еще по сути ребенка, стала тяготить окружавшая обстановка. Звучавшие вокруг слова и скупые разговоры были примитивны и просты, они не передавали ни чувств людей, ни их мыслей. Казалось, что и самих мыслей нет, одни неодушевленные и бессмысленные фразы, главным содержанием которых были лишь заботы о скудном пропитании и посевах.

Живя в обстановке грубого материального мира, каждый его житель смотрел только под ноги. Его не волновало, а что там дальше, что там выше? Например, за перевалом. Эли ни разу не слышала разговоров об этом. Люди ее мира довольствовались имеющимся у них, и не только не смотрели в сторону перевала, но даже и не задумывались о нем. Ее же взгляд был постоянно обращен туда, к этим заснеженным, неприступным вершинам. Ей, чье естество отчаянно сопротивлялось замкнутости пространства родного мирка, казалось, что там за перевалом, если взобраться на одну из его вершин, перед глазами откроется огромный мир с невообразимой пестротой красок и картин. Она предчувствовала свободу, таящуюся за перевалом.

Как-то она попыталась на эту тему завести разговор с отцом. Но, как и никому другому, она не стала говорить отцу о своих мыслях и переживаниях. В глубине души она предчувствовала, что отец не поймет. Эли видела отца всегда угнетенным заботами о своем многочисленном семействе, горестные, напряженные складки не покидали его нахмуренного лба. Он был обычным человеком своего мира, он, как и многие другие, всегда смотрел себе под ноги, полагая, что только так можно избежать жизненных рытвин и ям, и дальше торить свою дорогу.

Дождавшись, когда домочадцы разбредутся по своим нехитрым делам, Эли негромко спросила отца, как он считает, что же там за перевалом. В первый момент она увидела в глазах отца удивление, но оно мимолетно промелькнуло, и вновь в темной их глубине воцарилась одна лишь усталость. Было видно, что Зир не хочет говорить с ней и не только на эту тему, а вообще ни о чем, просто он устал, ведь он весь день разрабатывал новый участок для злаков, обещавший в будущем хорошее подспорье семье. Неожиданно в глубине его естества появилось раздражение: к чему эти глупые, пустые вопросы о перевале? Причем здесь перевал, если всем, каждому члену его семьи, в том числе, и его младшей дочери, такой замкнутой и отчужденной, следует заботиться о пропитании, всем надо думать о том, чтобы выжить. Но и раздражение сменилось усталостью. Ему не хотелось говорить. Больше всего он жаждал отдыха и сна.

— Зачем спрашивать о том, что не принесет ничего, кроме пустых слов, — не то спросил, не то возразил отец Эли.

Он помолчал, сосредоточив свой взгляд на темной поверхности стола с остатками сухих крошек. Потом нехотя обронил еще несколько слов, будто бы откупаясь от нее самой и других, возможных ее вопросов.

— За перевалом живет Светило. Это понятно и ребенку. Оно всегда появляется оттуда. Светило не любит надолго оставлять свой дом, поэтому так мало мы видим от него тепла. Нельзя посмотреть на дом Светила, нельзя даже и думать об этом. Он может рассердиться и тогда больше не даст нам тепла. Ты поняла? Никогда больше об этом не думай. Живи тем, что у тебя есть.

Эли еще больше замкнулась в себе и уже ни с кем она не пыталась заводить разговор о чем-либо, не имеющим касательства к жизни селения. А говорить об этом, попусту и безразлично, она не хотела, потому, по своему обыкновению, чаще всего молчала, устремив глаза к долу. Ей пришлось глубоко в душу запрятать свои размышления и умозаключения, потому что не было ни одного существа, способного понять ее. Но где-то там, внутри ее мысли жили, они терзали ее мучительными вопросами, ответить на которые не мог никто.

Невольно ее по-прежнему тянуло к перевалу. Все дни Эли вместе со своим семейством обыкновенно трудилась на клочке почвы, где росли злаки супругов Лиз и Зира. Под заунывные вопли ветра, не разгибая спины, они пропалывали сорняки и рыхлили слабые ростки злаков. Домой возвращались поздно, наспех перекусывали, что осталось с утра, и ложились спать. Изредка семья отдыхала от трудов на участке. Тогда Эли спешно покидала дом и убегала к самому перевалу.

По извилистой пыльной дороге она уходила прочь от селения и там, где пустынный путь вплотную приближается к подножию величественных гор, она переводила дыхание и опускалась на сухую корягу, жалкие останки древней тиры. Эли, умиротворенная своим одиночеством и тишиной, царящей вокруг, устремляла свой взгляд в далекую высь, к самым вершинам перевала, словно надеясь отыскать среди их острых заснеженных пик лазейку для себя в другой мир, в иную жизнь. Но, по крайней мере, снизу перевал казался совершенно неприступным и бесконечно далеким, было ясно, что невозможно взобраться по его скалистым крутым склонам, почти лишенным растительности. Однако взгляд Эли упорно искал эту пресловутую лазейку и не находил. Но ведь что-то же должно было быть за перевалом! Что же, что?!

Каждый раз Эли все дальше уходила от родного селения в надежде найти путь перехода через неприступные горы. Но тщетно! Картина не менялась, горы хранили неприступность и молчание.