Глава II Роковое паломничество

Глава II

Роковое паломничество

На следующий день Деснин трезвонил в дверь Юлькиной квартиры.

— Кого там черти носят в такую рань? — послышался из-за двери недовольный голос подруги.

— А ты открой — увидишь, — отозвался гость. — Да и обед уже скоро.

Щёлкнул замок. На пороге показалась заспанная Юлька. Деснин слегка обомлел. Он как-то забыл, что девушкам свойственно превращаться в женщин. А перед ним стояла не восемнадцатилетняя телка, которую он когда-то подцепил, скрываясь в Смирново, а женщина в полном соку.

— Я это, не помешал? — засуетился Деснин. — В смысле у тебя кто-то есть?.. В смысле сейчас… В смы… А-а! — махнул он рукой.

— Сейчас — нет, — Юльке было приятно это смятение. — Заходи. Я после смены как раз.

Едва переступив порог, Деснин вынул из-за спины руку и как бы невзначай сунул Юльке розу. Цветок произвел особое впечатление. Юлька смотрела на него как на что-то сверхъестественное. Затем осторожно взяла двумя пальцами и вдруг заплакала. Такой реакции Деснин никак не ожидал. «Мало, наверное, — думал он, — надо было еще взять. Не годится совет цветочницы, мол, лучше часто по одной розе, чем дюжину в год».

— Мне никогда не дарили цветов! — всхлипнула Юлька.

— И мне, тьфу, в смысле и я не это… Ну чего ты ревешь? Я тебе еще куплю, — попытался было Деснин успокоить подругу.

— Правда? — всхлипнула Юлька и разревелась еще пуще.

«Похоже, я от баб совсем отвык, — думал Деснин, переминаясь на пороге, пока Юлька наливала воды в вазу и бережно ставила в нее розу. Деснин даже успел поймать себя на мысли, что ревнует к этому цветку. Юлька, словно почуяв это, улыбнулась:

— Ну, чего встал-то как неродной? Иди вон прямо в ванную. Помойся сначала, да переоденься. У меня ж и шмотки твои остались. А то, чай, всех вшей да блох с зоны-то припер. Ты на себя хоть в зеркало глянь — на кого похож.

Деснин последовал совету и, посмотревшись в зеркало, пришёл к выводу, что видок у него, действительно, не самый лучший.

— Н-да, — произнёс он, поглаживая ещё не успевшие отрасти волосы. — Недаром, вчера поезд ждал в Москве — зашел в новый храм, громадина страшная, и слышу сзади одна бабка другой базарит: «Ты за этим приглядывай — как бы чего не спёр». А потом поп вышел и вылупился на меня так подозрительно. Я думаю: «Чего это ты на меня, батюшка, так косишься? Али я рожей не вышел?» Видать не вышел. А сами всё говорят, что не о плоти, а о душе заботиться надо. Врут, получается? А один не врал — принял меня, каким я был. За то ему и поверил.

— Ты опять, что ли, про своего попа? — прокричала с кухни Юлька. — Достал уже с ним.

— Да ты пойми, Юль! Это такой человек. Есть в нём, — Деснин запнулся, стаскивая футболку, — что-то такое… Словами и не скажешь. Вот приезжали к нам на зону какие-то… баптисты, что ли. Ну, навроде попов, только без рясы. Говорят хорошо. И Библии бесплатно раздают. Но всё равно не хватает чего-то. А вот у него это самое «чего-то» есть.

— Угу, из-за этого «чего-то» ты и сел, — оборвала его Юлька.

— Да ладно тебе. Как сел, так и вышел. Не об том речь. Я про то сказать хочу, что в нашей, русской церкви на меня вона как косились, стоило зайти, а эти самые баптисты сами по зонам ездят, не брезгуют. Просто человеком себя чувствовать начинаешь.

— Ну, всё, хватит, — не выдержала Юлька. — Что-то ты больно говорливый стал. Раньше вон слова не вытянешь. А теперь… В письмах писал только про своего Бога, теперь приехал — снова про него. Крыша в пути называется. Иди лучше мойся. Я пока приготовлю все.

Впервые за столько лет Деснин оказался в теплой ванной. Он разомлел, раскинул руки и так лежал минут двадцать, просто балдея от свободы. Затем пустил душ и принялся нещадно драить свое тело мочалкой, словно стирая с себя всю накипь, все темное, прошлое. Казалось, пенистый поток уносил все это прочь, в канализацию, навсегда.

Пока Деснин мылся, с собрания партактива вернулась Анна Петровна — Юлькина мать, которую гость, выходя из ванной, чуть не сбил с ног дверью.

— Здрасьте, — только и нашелся он что сказать и вновь закрылся. Стоя за дверью, он лихорадочно соображал, что это за тетка и лишь с трудом опознал в ней «тещу» — настолько та поизносилась за последние годы. В свое время она, как передовик производства, была даже депутатом облсовета и всегда занимала активную жизненную позицию. Всю жизнь копила на отдельную квартиру, но в 91-ом грохнула инфляция и все вклады обесценились. Пережить такое Анне Петровне помогло лишь то, что в последний год своего существования советская власть все же сподобилась выделить ей двушку. Но затем уже другое государство накололо всю страну с ваучерами, а в результате дефолта 98-ого года отобрало последние копейки. Муж Анны Петровны спился с горя, а сама она подалась в революционеры, даже вступила в одну оппозиционную партию.

Теща также не сразу признала Деснина.

— Юль, он чего — сбежал? — наконец услышал Деснин настороженный вопрос из-за двери.

— Да нет — выгнали. Говорят: на хрена ты нам здесь не нужен, — отозвался он сам шутливым тоном, а затем уже серьёзно добавил. — Да не боитесь вы — досрочно меня выпустили. Не верите — справку показать могу.

— А, ну тогда, Юль, трусы ему принеси, что ли. Чего же ему, голым скакать? — успокоилась Анна Петровна.

Спустя полчаса Деснин и хозяйки уже сидели за накрытым столом и отмечали встречу.

— Ну слава богу, — проговорила Юлька, когда Деснин ловко опрокинул первую стопку. — А я-то уж думала, что ты и вовсе порченый стал — и не пьешь даже.

— Раз в семь лет можно, — усмехнулся Деснин в ответ. — Может у меня, как ты говоришь, и крыша в пути — но не до такой же степени. Чего я тебе — монах что ли? И вообще, к тем, кто совсем не пьет, следует относиться с подозрительностью. Вот Аббат, помню, совсем не пил… К чему это я его помянул? А, ладно. Ну а я теперь выпиваю, но не нажираюсь. А так, пару капель, не грех иногда и выпить для того же аппетита. Хм, складно получилось.

Выпив и наевшись до отвала домашней пищи, Деснин слегка разомлел. Юлька включила телевизор. Как раз передавали новости. Чем дольше Анна Петровна смотрела, тем больше раздражалась, наконец не выдержала:

— Юля, выключи ты это средство массовой дезинформации — все врут.

— Зато как врут! — проговорила Юлька с чувством восхищения, присущим заядлому театралу.

— Да, — согласилась Анна Петровна, — раньше врали застенчивее. А ты, Николай, хоть в курсе, что у нас творится? А то пока ты, так сказать, отсутствовал, здесь многое переменилось.

— Ну, когда рассказывали, или по ящику смотрел — не верил многому, думал — врут.

— Ну по ящику-то точно врут. Все еще хуже. Идет целенаправленно оболванивание народа. Эти сволочи…

— Мам, ну не надо нам твоей политинформации, — оборвала Анну Петровну Юлька. — Не до этого.

— Это вам сейчас не до этого, а потом поздно будет: всю страну на корню продадут. Но ничего, вот мы им на выборах покажем! Ладно, отдыхайте, — с этими словами Анна Петровна ушла в свою комнату.

— А ведь я тебя ждала, — то ли гордясь этим, то ли оправдываясь, произнесла Юлька когда они, наконец, остались наедине.

— Ждала-ждала, да не дождалась, что ль? — усмехнулся Деснин. — Да ладно — бывает. Всё-таки семь лет… И сколько раз не дождалась?

— Да так, сколько-то, — неохотно произнесла Юлька куда-то в сторону. — Да какие тут мужики — пьянь одна, ничего не могут.

Деснин подсел к ней поближе и, сделав загадочное лицо, почти на самое ухо прошептал:

— Между прочим, уж я-то тебе точно не изменял. И знаешь почему?

— Почему? — тоже прошептала Юлька, готовясь услышать нечто романтичное.

— Да потому что на зоне баб нету! — загоготал Деснин.

— Гад, ты, Деснин, — обиделась Юлька, отталкивая того от себя.

— Да ладно тебе, Юль. Ты чего — шуток не понимаешь? — проворковал Деснин, насильно привлекая подругу к себе.

— Это ж прелюбодеяние, грех, по-твоему, — вяло сопротивлялась Юлька.

— Не, это только аванец. А потом, может, я на тебе женюсь.

— На мне? — совсем растерялась Юлька.

— А почему бы и нет. Новую жизнь надо с чего-то начинать.

— Ну ты даешь. И цветы, и замуж, и…

Больше Юлька не сопротивлялась вовсе.

На рассвете, едва открыв глаза, Деснин, словно ужаленный, вскочил с постели. Ему потребовалась целая минута, чтобы понять, что всё это действительно не сон. Семь лет не лежать на нормальной кровати, семь лет не спать с бабой, семь лет ни есть, ни пить по-человечески. И вот оно теперь — всё есть. И запах, запах женского тела вперемежку с духами. «А много ли человеку надо? «- подумал он, вновь залезая в тёплую постель к Юльке.

Первый сон на воле четко врезался в память. Он еще просто мальчик Коля. Старшие пацаны решили проучить его за какой-то проступок, а заодно заставить зареветь, ведь за все время пребывания в детдоме он не проронил ни единой слезы. Поймали его собачонку, привязали к столбу и нещадно били ногами, тыкали палками. Сначала Белка старалась увернуться, визжала и дергалась от каждого удара. Но потом, обессилев, легла на землю, вытянув морду вперед. Она смотрела на Деснина и умоляла взглядом: «Спаси!». Из глаз ее катились слезы. «Ну реви же, реви! — кричал Дюсик, заводила компашки, размазывая собственные слезы по щекам, ему самому было жалко собаку. — Реви!!!» Но Деснин лишь в очередной раз попытался вырваться из цепких рук пацанов. Не просил, не умолял и не ревел, хоть и было ему неимоверно жалко Белку…

На этом месте Деснин проснулся. Что-то холодное скользнуло подмышку. Он протянул руку — это был крестик.

*****

— Ты куда это в такую рань намылился? — удивилась Юлька, когда открыла глаза и увидела, что Деснин одевается.

— Надо мне, Юль, — как-то неуверенно отозвался тот.

— Опохмелиться что ль? — догадалась Юлька. — Так я ж вчера заныкала грамм двести. Вон там, за холодильником.

— Да не хочу я опохмеляться, — отмахнулся Деснин. — Съездить мне надо. Буквально на денёк.

— Куда?! В Москву? Опять к этим своим корешам, уркам недобитым?

— Да нет. Сказал же — завязал я. Значит: завязал. И смирился.

— Ага, — пробормотала Юлька под нос, — Ничего себе смирение — не успел на волю выйти — уже глаз подбитый… А-а, — Юлька повысила тон, — ты к своему попу, да? Чёрт бы его побрал! Ты ж ведь из-за него сел, сам сел. И чего он тебе только наговорил? Чем мозги до такой степени запудрил?! Чем…

— Юля! — в глазах Деснина мелькнула злость.

— Чего: Юля, Юля. Я уж двадцать пять лет Юля! — Юлька демонстративно отвернулась.

— Юль, — Деснин положил руку на плечо подруги, — надо мне съездить. Понимаешь — надо. Полагается так. Благословение получить. На новую жизнь. Да еще договориться насчет венчания. По-божески теперь жить будем.

Но даже слово «венчание» не произвело впечатления.

— Не езди туда, Коля, не езди! — вцепилась Юлька в плечо Деснина.

— Да почему ж не ездить-то?

— Интуиция у меня. Не езди! А?

— Да какая, к черту интуиция? Чего там со мной случиться-то может?

— Случится… Не езди, Коль. Зачем тебе?

— Слушай, отстань со своей дурацкой интуицией, — раздражённо произнёс Деснин, отрывая от себя Юлькины руки. — Сказал съезжу — значит съезжу. Хм! «Интуиция», тоже мне!.. Ну ладно, Юль, — смягчился он, — Ну не реви ты. Я туда и обратно, ладно?

Спустя час Деснин уже сидел в купе плацкартного вагона. На одной из станций подсел и расположился напротив попутчик с довольно необычной внешностью. Длинные черные волосы, далеко выдающийся вперед подбородок, большой «орлиный» нос, узкие, почти бескровные губы. Одет во все черное, но более всего поражали его темные, пронзительные глаза. При желании на бледном лице этого странного субъекта можно было различить узкий шрам, идущий почти через всю левую щеку.

Попутчик не отрываясь смотрел на Деснина исподлобья, словно стараясь проникнуть в самую глубину души его. Деснин делал вид, что не обращает внимания на этот упорный взгляд, но вскоре не выдержал:

— Что это вы меня так рассматриваете, словно в душу влезть хотите?

— В душу? — встрепенулся попутчик. — Гуф — зал душ — давно уже пуст. Вот я и смотрю на людей. И не вижу.

— Чего же? — изумился Деснин.

— Людей не вижу, — отвечал попутчик. — Души в них нет. Давно уже рождаются люди без душ, а иные давно уже заживо умерли, живые мертвецы. Душевная энтропия уже наступила, не за горами и вселенская. Пророчество сбывается. «Я не нашел никого из них жаждущим, и душа моя опечалилась. Ибо они слепы в сердце своем и они не видят, что они приходят в мир пустыми; они ищут снова уйти из мира пустыми».

— Вы это о чем? — во второй раз изумился Деснин.

— Да так, — задумчиво произнес попутчик, явно не желая продолжать разговор ввиду его бесполезности. Тем не менее Деснин спросил:

— А разве можно разглядеть душу?

Попутчик еще раз внимательно посмотрел на Деснина и ответил:

— Можно. Только это не аура, о которой сейчас столько говорят, а нечто иное. Аура есть у всех, а вот душа — нет. Но в тебе я кое-что разглядел.

— Ну и ладно, — вполне дружелюбно произнес Деснин, выставляя на столик четверку и выкладывая несколько карамелин. — Не пьянства ради, веселия для. По пять капель. Радость у меня сегодня большая.

Попутчик не успел отказаться, так как Деснин в одно мгновение разлил водку по одноразовым стаканчикам.

— Ну, давайте, — торопил он.

Попутчик с явным омерзением взял свой стаканчик в руку и, лишь немного пригубив, вновь поставил его на столик. Деснин же выпил все до дна и закусил карамелькой.

— Хм, интересно, — произнес он, — у вас шрам на левой щеке, а у меня на правой, — Деснин провел рукой по небольшому корявому шраму. — Только у меня рваный от осколка, а у вас ровный. От ножа?

— От шпаги, — нехотя ответил незнакомец.

Деснин хотел поинтересоваться где же это до сих пор дерутся на настоящих шпагах, но понял, что лучше не лезть с расспросами. Наступило неловкое молчание. Было душно. Деснин расстегнул ворот рубахи, задев при этом крестик, который вывалился наружу.

— Вот, вижу, крест носишь… Может, и в Бога веруешь? — наконец нарушил молчание попутчик.

— Верую, — бодро ответил Деснин, — Вот и сейчас к священнику одному под благословение да причастие еду.

— Ха! — усмехнулся попутчик. — Христианство — штука хорошая. Да только оно для людей. А сейчас…

Попутчик замолк и, казалось, погрузился в свои мысли.

Над столиком кружилась залетевшая в окно оса. Наконец она пристроилась к надкушенной карамели, из которой на стол вытекло немного начинки, и в наступившей тишине привлекла внимание обоих собеседников.

Попутчик в этот момент вертел в руках небольшой ножичек ручной работы, который Деснин вынул из кармана, ища затерявшуюся зажигалку.

— Оса нектар пьёт, а мёду не даёт, — припомнил попутчик пословицу, и с этими словами взял да и разрубил ножом осу пополам. Не обращая на это внимания, оса продолжала пировать, и сладкая струйка сочилась из её рассечённого брюшка.

— К батюшке, говоришь, едешь под благословение. Хм. А как зовут твоего батюшку? — спросил попутчик, не сводя глаз с осы.

— Никодим, — просто ответил Деснин.

В этот момент оса собралась взлететь, и только тут ей стал понятен весь ужас её положения. Вместо крыльев у неё были лишь обрубки.

— Никодим, — повторил попутчик, всё так же внимательно наблюдая за осой. Вдруг он метнул быстрый взгляд на Деснина. Что-то блеснуло в его темных глазах. Казалось, что он хотел что-то сказать, но вовремя сдержался и вновь перевел взгляд на осу.

— Это хорошо, что веру имеешь, когда кругом царит духовная пустота, моральная нищета… В наше время духовные ценности ценятся столь мало. А все оттого, что у многих и души-то нет. Некуда эти самые духовные ценности помещать. Сосут все жизнь, словно эта вот оса варенье, наслаждаются, так сказать, самим процессом. А то, что им душу отсекают — этого-то и не замечают. Бескрылые потребители с ампутированными душами. Не положительные и не отрицательные — круглые нули, дырки от бубликов. Ведь сказал же Христос: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» Да и сам Он для чего умирал на кресте, сам, по собственной воле? — Чтобы доказать ничтожность, мимолётность плоти и величие, бессмертие души. А с душами-то сейчас как раз и проблема. И это не какое-то там равнодушие, это гораздо страшнее. В равнодушном еще можно пробудить душу. Здесь же не равнодушие, а обездушивание. Пробуждать просто нечего. Хм. Тотальная бездушевность. Полное бездушие. И куда ее, бедную, только загнали? Дьявол с Богом бороться должны, а поля боя-то и нет! Не холоден современный человек и не горяч. В этом весь ужас. Ведь в конце концов, вся эволюция, все вокруг — только для того, чтобы Богу было куда вдохнуть душу, частицу себя, а тут…

Видно было, что попутчик говорит что-то важное для себя, выстраданное. От напряжения даже лицо его слегка зарделось, отчего отчетливее проступил шрам на щеке. Деснин далеко не все понял из этой эмоциональной речи и с удивлением смотрел на странного собеседника. И вдруг стало ему жаль попутчика. Невыносимо жаль. Деснин чувствовал, что должен что-то ответить ему, но не знал как. А попутчик все так же внимательно наблюдал за осой. Наконец он произнес:

— Мир вообще идет по пути нравственного совершенствования не вверх, а вниз.

— А как же в космос летают, компьютеры всякие, интернет? — удивился Деснин.

— Это все внешнее развитие, а внутри — пустота. Люди получили некую комфортность существования, но при этом окончательно потеряли смысл жизни. А ведь вся наша жизнь должна была быть стремлением приблизиться к Нему, приблизиться настолько, чтобы стать подобными Ему и после смерти слиться с Ним в единое целое. Но, воспользовавшись данной свободной волей, мы не захотели идти по пути к Нему. Мы пошли по пути от него. Как говорил Ницше: «Вы предпочли вернуться к состоянию зверя, чем превзойти человека!» А теперь человека и вовсе не осталось, потому что он весь ушел в предметы, и душу окончательно поглотила материя. Тысячу раз верно: «Не бойся плоти и не люби ее. Если ты боишься ее, она будет господствовать над тобой. Если ты полюбишь ее, она поглотит тебя».

Деснин удивлялся все больше и больше. Ему вспомнился ночной разговор с Никодимом. Тогда старый священник смог разубедить его в одной идее, но теперь этот странный попутчик словно заочно перечил Никодиму.

— Жизнь — это существование души, а тела — это всего лишь презренная материя. Жаль только, что у некоторых душа настолько оматерилась, что неразрывно слилась с телом. Что ж. Для таких смерть наступит вместе с прекращением биологического существования. Но что их жалеть? Ведь они уже и не люди вовсе, а так — бродячая материя, и все. «Но животворит Дух, плоть не приносит никакой пользы, и всякое древо, не приносящее хорошего плода, срубают и бросают в огонь».

— Это что-то из Евангелия? — силился вспомнить Деснин.

— Да, оттуда. Ты, я вижу, читал?

— Читал, да только не все понял.

— Ничего, и попы половину не понимают. Вот спроси их, о чем это: «Если смоковница не приносит плода — сруби ее». Не ответят. А это: «Соль хороша; но если и соль станет пресной, чем вернуть ей соленость? Она не годится ни в землю, ни в навозную кучу; ее выбрасывают». Это как раз о тех, у кого душа ампутирована.

— То сжигают, это выбрасывают, а людей, стало быть, убивают?

— Хм, — вопрос ничуть не смутил попутчика. — Смерть плоти не страшна — ведь душа-то остается. Страшно, когда умирает душа, а остаётся лишь плоть. Так то вот.

«Ну уж у меня-то она, эта самая душа, есть, — думал про себя Деснин. — Есть! Никодим мне её вернул. О, что это за человек, способный возвратить душу, и что это такое — обрести ее вновь, покой обрести и коснуться благодати. И все это он, Никодим, сделал, он — залог всего…»

Велика потребность русского человека обрести святыню или святого, который не подведет, не изменит, перед которым можно просто пасть на колени, поклониться ему. И легче жить станет, потому что если кругом зло и несправедливость, если неправда кругом, то все равно — вот он — есть на земле святой и праведный, у него правда, в нем; значит, не умирает она, а, стало быть, когда-нибудь воцарится и по всей земле. Непременно — чтоб по всей земле. Мало русскому человеку правды лишь для себя.

Именно это хотел сказать Деснин этому странному пессимисту, а затем пригласить его с собой к Никодиму, чтоб увеличилось число, чтобы больше правды стало на земле. Но как-то так получилось, что он вдруг стал рассказывать не о Никодиме, а о себе самом. Сказался синдром случайного попутчика, которому, особенно после пары стопок, случается рассказывают о себе больше, чем даже самым близким людям. Однако Деснин почему-то повел рассказ не от первого лица, будто не о себе, а о другом, о неком кореше, имя которому он все же оставил свое — Николай.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.