Глава I. ЧАЙ В ОБМЕН НА ЛОШАДЕЙ

Глава I. ЧАЙ В ОБМЕН НА ЛОШАДЕЙ

Большинство специалистов полагают, что китайский чай появился в Тибете более тысячелетия назад, в эпоху Таи (618–907 гг.), однако, по мнению авторитетного индийского ученого и путешественника С.Ч. Даса, «во всеобщее употребление он вошел только со времени владычества иерархов секты сакья (XIII–XIV вв. — Н.А.) и царей Пагмоду (XIV–XV вв. — Н.А.). В течение первого периода правления далай-лам торговля чаем была государственной монополией; от начала же XIX столетия, хотя право торговли номинально предоставлено каждому, но на самом деле она сосредоточена в руках чиновников».

К зарождению традиции чаепития на «Крыше мира», возможно, имела какое-то отношение китайская принцесса Вэнь-чэн, дочь императора Тайцзуна и жена первого тибетского царя. Первое централизованное государство в Тибете возникло при царе (цэнпо) Сронцзангампо, который правил в 617–649 гг. Ему удалось завершить длительный процесс объединения тибетских племен, создать мощную в военном отношении империю, осуществить административно-территориальную реформу и ввести первый в истории страны свод законов. Он также основал город Лхаса и сделал его столицей государства.

Важное значение для будущего Тибета имела его женитьба на двух принцессах: непальской Бхрикути и китайской Вэнь-чэн. Они привезли различные предметы буддийской культуры, книги и изображения Будды. Молодые жены-подвижницы активно распространяли буддизм, поощряли строительство храмов и в значительной мере способствовали укреплению позиций этого учения в Тибете. Рассказывают, что караван, сопровождавший Вэньчэн, доставил в горную страну различные семена, сельскохозяйственный инвентарь, а также искусных мастеров из Китая, которые принесли на тибетскую землю передовые для того времени технологии и долгие годы помогали местным жителям. Принцесса якобы взяла с собой не только чайные листья, но и чайные принадлежности, научила тибетцев заваривать чай.

С давних пор в Поднебесной изготавливали брикеты из чая. Листья измельчали, обдавали паром и прессовали. Такой чай было удобно хранить и транспортировать. При династии Сун (X–XIII вв.) китайцы стали придавать чайным плиткам оригинальную форму. На них нередко делали оттиски с изображением дракона или птицы феникс; получили распространение плитки в форме квадрата, всевозможных цветов и т. д. До XIV в. в Китае производили в основном прессованный чай.

Наиболее удобным для поставок в Тибет по горным караванным тропам оказался так называемый кирпичный чай, быстро завоевавший популярность в регионе и пользовавшийся там огромным спросом. От чая местные жители требовали и требуют не только аромата и вкуса, «но и нечто более существенное в виде листьев и кончиков тонких веток чайного куста, высушенных, поджаренных или пропаренных и спрессованных в форме продолговатых плиток, или кирпичей (барка); это и есть так называемый кирпичный чай, справедливо называемый (в применении к низшему и худшему сорту) монголами — модоцай, а тибетцами — шин-джа, что одинаково значит — деревянный чай. В отношении качества чая тибетец еще более неприхотлив, чем монгол или бурят…» Поэтому указанный чай «оказывается, несмотря на значительные накладные расходы по доставке на огромные расстояния по самым трудным дорогам, достаточно дешевым, чтобы быть доступным скудным средствам почти всякого тибетца» (Н.В. Кюнер).

Китаец Лу Хуачжу в 1786 г. получил предписание отправиться в Тибет и проехал по дороге Чэнду — Лхаса. «В Тибете, — по его словам, — народ по большей части питается цзамбой (жареная ячменная мука. — Н.А.), говядиной, бараниной, молоком, сыром и пр. По причине сухого свойства сей пищи, вскорости по употреблении оной потребен чай. Посему и благородные и низкие при пище чай почитают первой необходимостью. Чай уваривают докрасна, потом подмешивают в оный масло чухонское, соль и взбивают».

Американский дипломат и путешественник В.В. Рокхилл, побывавший в Восточном Тибете и провинции Сычуань в 1889 г., упоминал пять соргов кирпичного чая, который ввозили в Тибет из внутренних районов Китая. Кроме них изготавливали еще некоторое количество чая высшего сорта, который также прессовали в форме кирпичей. Этот чай обычно посылали в качестве подарка от императора далай-ламе и панчен-ламе; его употребляли также некоторые из высокопоставленных китайских чиновников, но в продажу он никогда не поступал. В кирпичах первого сорта не было ни кусочка дерева, он целиком состоял из листьев темно-коричневого цвета. С двух сторон каждого кирпича докладывали немного чая высшего сорта: имел лучший аромат и для надлежащего настоя его требовалось значительно меньше, чем чая других сортов, поэтому первосортный чай пили все, кому позволяли средства.

Второй сорт чая прессовали кирпичами примерно той же величины и такого же веса, как и первый сорт, но по качеству существенно ниже. Листья, из которых его делали, были зеленоватого либо желтого цвета. Чай второго сорта оказывался не столь ароматным и его уходило гораздо больше, чем первосортного чая, для получения настоя одинаковой крепости. Недобросовестные купцы иногда сбывали его неопытным покупателям вместо «го-ман-чжу-ба» (тибетское название чая первого сорта) или подкладывали несколько таких чайных кирпичиков к партии более качественного чая.

Третий сорт (тиб. «жие-ба») уступал первому, но тем не менее он был значительно лучше чая второго сорта. Делали его из листьев с небольшой примесью верхушек маленьких веточек, имевших темно-желтый цвет. Этот чай получил самое широкое распространение в Тибете, зачастую даже не только как напиток, но и как меновая единица, своеобразный суррогат денег. Местные жители при купле-продаже определяли цену того или иного товара в чайных кирпичиках. Жалованье рабочим и прислуге также выплачивали чаем.

Четвертый сорт, произведенный наполовину из листьев, наполовину из веточек чайного куста, смешанных вместе, редко использовался и как напиток, и как меновая единица. Чай низшего, пятого сорта делали почти исключительно из веточек, остававшихся при подрезке чайных кустов, к которым прибавляли, да и то не всегда, чайные листья в весьма ограниченном количестве. Поэтому тибетцы вполне справедливо называли его «шин-джа» (деревянный чай). Чай толкли в ступе и в размельченном виде употребляли для заварки. Иногда его использовали и в качестве денежного знака; он был значительно тяжелее кирпичного чая третьего сорта и в этом отношении имел перед ним некоторое преимущество.

Выпив не один десяток чашек тибетского чая разных сортов, должен честно признаться, что угощение на самом деле так себе, но ощущение сытости остается надолго. Европейцы относились и относятся к его вкусу по-разному. «В кирпичах попадаются иногда камешки, щепки бамбука и т. п. Кирпичный чай обыкновенно варят на воде и прибавляют сюда молока, масла, соли, иногда пшеничной муки. Настой золотника (1 золотник равен 4,26 г. — Н.А.) в полуфунте воды имеет густой красный цвет, неприятный вяжущий вкус с запахом гнилости, который происходит от самого свойства чая, а не от приготовления. На поверхности настоя всплывает какая-то жирная и нечистая пена, которая, по словам китайцев, происходит от клейких безвредных веществ, употребляемых для соединения чайных листьев в плотные плитки. Судя по свойствам этого чая и по уверению многих, он приготовляется из листьев старых, поврежденных и нечистых, которые бросаются при производстве чаев лучшего качества, и из веток чайного дерева. Все это кладется в форму, связывается клейким веществом, сжимается и сушится. По словам других, на делание кирпичного чая употребляются листья чайного дерева, растущего в низменных местах, где листья его не имеют того вкуса, который нужен для хороших чаев» (А.К. Корсак).

Л.A. Уоддел, участвовавший в военной операции англичан на «Крыше мира» в 1903–1904 гг., писал: «Тибетец целый день пьет чашки „масляного“ чая, в сущности представляющего собой суп или бульон. Чай этот делается с прогорклым маслом; в него бросаются катышки теста и прибавляется немного соли; этот декокт (отвар из лекарственных растений. — Н. А.) был неизменно отвратителен для всех нас, хотя, конечно, он очень полезен, потому что не только служит подкрепляющим горячим питьем на холоде, но и отвращает опасность от некипяченой воды в той стране, где так много болотистых пространств».

А вот Егор Федорович Тимковский (1790–1875 гг.) — русский дипломат и путешественник — отзывался о нем весьма положительно: «Я пивал кирпичный чай того и другого приготовления (с поджаренной на масле мукой и без нее. — Н.А.) и нашел оный довольно вкусным, по крайней мере весьма питательным: все зависит от искусства и опрятности повара». Видный исследователь Центральной Азии Петр Кузьмич Козлов (1863–1935 гг.) во время Монголо-Сычуаньской экспедиции (1907–1909 гг.), в ходе которой, к слову сказать, был найден погребенный песками древний город Хара-Хото, докладывал: «Кирпичный чай, приправленный солью, молоком и маслом, вначале кажется противным, но я уже достаточно привык к этому азиатскому напитку и с аппетитом поглощал чашку за чашкой…» (из письма в Главное управление Генерального штаба царской армии).

Специалисты единодушно отмечали, что снабжение тибетского населения кирпичным чаем порой позволяло Китаю полностью контролировать местный рынок. Востоковед Н.В. Кюнер, опубликовавший в начале XX в. капитальный труд «Описание Тибета» (в двух частях), утверждал: «Предпочтение, оказываемое тибетцами китайскому чаю, затрудняет индийскому чаю успешное соперничество с китайским, тем более что исключительная политика китайского правительства по отношению к чайной торговле в Тибете создала китайскому чаю монопольное право распространения на тибетском рынке и закрыло доступ в страну продукту индийских чайных плантаторов…

Благодаря огромному и постоянному спросу на чай, чайная торговля между Китаем и Тибетом находится в самом цветущем состоянии. Развитию ее способствует и применяемый в некоторых случаях принудительный способ сбыта этого продукта через посредство низших китайских чиновников и чинов китайского гарнизона на китайской окраине, которым содержание выдается взамен наличных денег чайными кирпичами… Правда, чайный кирпич в этих местностях имеет определенную ценность общеупотребительного менового посредника; тем не менее эта замена денег чаем является, несомненно, выгодной для заинтересованного в чайном производстве и чайной торговле китайского правительства…»

Чай быстро пришелся по вкусу кочевникам Тибета: ведь он оказывал благоприятное воздействие на процесс переваривания жирной мясомолочной пищи, составлявшей повседневный рацион местного населения. По мере того как потребление напитка все больше входило у тибетцев в привычку, они стали обменивать на него своих лошадей, в которых остро нуждался императорский Китай. В результате возник древний торговый путь, известный под названием «Чай в обмен на лошадей» (кит. Чама гудао).

При династии Южная Сун (1127–1279 гг.) ежегодно на чай обменивалось от 10 до 20 тыс. лошадей. В летописном своде «История Мин» (кит. «Мин ши») (XIV–XVII вв.) говорится: «Тибетцы любят кумыс, однако, не имея чая, они страдают так, что от этого могут заболеть. Поэтому со времени династий Тан и Сун обмен чая на лошадей использовался для подчинения цянов и жунов. В эпоху же Мин контроль над ними стал еще более строгим».

Имелся казенный чай, и имелся купеческий чай, и тот и другой доставлялись на границу для обмена на лошадей. В 1398 г., например, минский чиновник Ли Цзинлун пригнал в столицу (совр. Нанкин) из Тибета 13 518 лошадей.

Правители Китая с давних пор контролировали производство чая. Еще в 782 г. сановник Чжао Цзань предложил ввести 10-процентную пошлину на бамбук, дерево, чай и лак; так в Срединном государстве впервые появился налог на чай. В 835 г. другой высокопоставленный чиновник, Ван Я, представил императору доклад. Он ратовал за введение жесткой правительственной монополии на чай, в том числе за придание всем плантациям статуса государственных и ликвидацию частных хозяйств. Вскоре его назначили главой нового ведомства, которое должно было заняться реализацией этого проекта. Однако непопулярные меры решительно настроенных представителей власти вызвали резкое недовольство производителей и торговцев. Через несколько месяцев правительственную монополию отменили.

Государство облагало чаеводов налогом, который во многих районах страны взимался фиксированной частью урожая, и в результате получало много готовой продукции. С бесхозных чайных плантаций в казну взималось до 80 % урожая!

Торговля чаем обеспечивала стабильные поступления в казну и нередко использовалась в политических целях. Поэтому власти внимательно следили за ее состоянием и развитием, решительно боролись с любыми злоупотреблениями в этой сфере. В «Записях о делах, случившихся в период правления династии Мин» (кит. «Мин ши лу») (перевод Н.П. Свистуновой) сообщается о зяте императора Чжу Юаньчжана (Тайцзу), который в 1397 г. был приговорен к смертной казни за контрабанду чая.

«Императорский зять Оуян Лунь совершил преступление, заключавшееся в контрабандной торговле чаем, дело было раскрыто, и государь повелел ему умереть. Вначале император приказал разрешать тибетским купцам выменивать на лошадей чай, ежегодно собираемый в Цинь и Шу. Китай получал от этого чая очень большую выгоду. Впоследствии случалось, что многие купцы занимались контрабандной торговлей. Дело дошло до того, что варвары приобретали его по дешевке, а лошади подорожали. Тогда был издан приказ о введении строгого запрета на такую практику, в случае самовольного вывоза чая за границу действительно применялись суровые наказания. Оуян Лунь некогда послал своих домашних в Шэньси торговать чаем и вывозить его за границу. Опираясь на его могущество, те своевольничали и бесчинствовали, а крупные пограничные сановники боялись его могущества, покорно повиновались и не осмеливались возражать.

В 4-й луне, когда земледельцы возделывали землю, Оуян Лунь как раз находился в Шэньси и приказал провинциальному управлению послать бумагу нижестоящим органам, чтобы те обеспечили повозки для отправки чая в Хэчжоу. Среди домочадцев Оуян Луня был некий Чжоу Бао, который бесчинствовал особенно нагло. Всюду, куда он приходил, с применением силы требовал от местных властей по 50 повозок Прибыв в уезд Ланьсянь, он избил служащих из Хэцяо. Они не стерпели и доложили об этом императору.

Император сильно разгневался из-за того, что чиновники провинциального управления не подали доклада, и повелел им умереть вместе с Оуян Лунем. Чжоу Бао и другие были казнены, чай конфискован в казну В связи с тем, что служащие из Хэцяо не испугались знати, отправил посла с указом, в котором хвалил их за труд».

В 1536 г. император Шицзун, правивший под девизом Цзяц-зин, одобрил доклад цензора Лю Лянцина, где, в частности, говорилось: «Вывоз чая за границу контрабандистами, так же как и пропуск его через заставы и проходы, в результате недосмотра чиновников, по закону карается смертной казнью путем четвертования. Ведь среди территорий по западной границе нет таких, которые не примыкали бы к тибетцам. Чай является жизненной необходимостью для тибетцев. Поэтому строгими законами запрещаем контрабанду, а обменом чая на лошадей вознаграждаем их. Так мы контролируем жизнь тибетцев, укрепляем китайскую границу, отделяем тибетцев от монголов. Нельзя эти законы ставить в один ряд с обычными законами».

На протяжении многих веков для китайских правителей, стремившихся к поддержанию высокого авторитета и укреплению могущества империи, лошади имели поистине стратегическое значение. В «Истории династии Тан» (кит. «Тан шу»), например, сказано: «Лошади — это военная готовность государства; если Небо отнимет эту готовность, государство начнет клониться к упадку».

К этому можно добавить, что повышенное внимание, которое властители Поднебесной проявляли к красивым животным, вероятно, «больше было связано с их особым священным статусом, чем даже с их действительной полезностью. Древняя традиция приписывала коню святость, наделяя его чудесными свойствами и несомненными знаками божественного происхождения» (Э. Шефер). Еще посланнику Чжан Цяню, стоявшему у истоков знаменитого Шелкового пути и совершившему по приказу ханьского императора Уди (140—87 гт. до н. э.) далекое путешествие в Западный край, в расположенном в Ферганской долине государстве Давань продемонстрировали знаменитых местных скакунов, которые, согласно легенде, были потомками драконов. В новом 50-серийном телевизионном фильме «Уди — великий император династии Хань» (режиссер Ху Мэй), показанном в Китае по первому каналу центрального телевидения в январе 2005 г., накануне праздника Весны, есть этот эпизод, отснятый на восточном базаре. Правда, в сериале лошади выглядят бледновато.

На самом деле кони, «потевшие кровью» и происходившие якобы от «небесных лошадей», произвели на Чжан Цяня неизгладимое впечатление. Возможно, именно поэтому из Средней Азии он впервые привез на родину ценную кормовую культуру — люцерну. Спустя некоторое время этих животных увидели и во внутренних районах страны, когда их преподнесли в дар Уди, всегда мечтавшему об упряжке неземных коней, которые доставили бы его на небеса. В конце II в. до н. э. китайская армия даже совершила весьма авантюрный военный поход через пустыню за даваньскими лошадьми.

Прекрасные скакуны воспеты в древних песнях «юэфу». Как известно, на протяжении нескольких веков Музыкальная палата (кит. Юэфу), созданная по указу императора Уди, тщательно собирала и регистрировала сопровождавшиеся игрой на различных музыкальных инструментах народные песни, которые в дальнейшем получили название юэфу. Со временем появились и стихи в этом жанре, написанные в подражание фольклорным образцам. Вот одно из юэфу эпохи Южных и Северных династий (420–589 гг.):

Быстрый конь у меня,

С длинной гривою он,

Видно издалека.

Что не конь, а дракон.

Кто сумеет такого

Коня оседлать,

Того смело смогу

Гуам Пином назвать.

(Пер. Б. Вахтина)

Возможно, речь тут идет о полководце Ли Гуане (? —119 г. до н. э.). Он начал службу в армии еще во времена императора Вэньди (дед Уди) и участвовал в 70 кампаниях. Его умением держаться в седле и стрелять из лука восхищалась вся страна. Кочевники, долгие годы воевавшие с китайцами, панически боялись Ли Гуана и прозвали «летающим генералом». Храбрость и бесстрашие, меткость и силу полководца воспели танские поэты VIII в. Ван Чанлин и Ли Гуань. Ему посвятил целую главу «Исторических записок» патриарх древнекитайских летописцев Сыма Цянь.

В стихотворении «Ферганский скакун господина Фана» о лошадях из государства Давань восторженно отзывался замечательный поэт Средневековья Ду Фу (712–770 гг.):

Вот прославленный конь

из ферганской страны!

Как костяк его прочен

и накрепко сбит!

Словно стебли бамбука

два уха стоят,

Ураган поднимают

две пары копыт!

Ты любое пространство

на нем покоришь,

Можешь с ним не бояться

несчастий и бед.

Если есть у тебя

быстроногий скакун,

Для тебя с этих пор

расстояния нет!

(Пер. Л. Бежина)

Его современник — выдающийся поэт Ли Бо (701–762 гг.) — в стихотворении «Песнь о небесных конях» утверждал:

Коней небесных род начался

в стране Юэчжи в пещерах.

На спинах у них как у тигра узор,

с драконьими крыльями тело.

(Пер. Е. Зеймаля)

В связи с этим четверостишием следует напомнить, что Чжан Цянь, о котором говорилось чуть выше, отправился на запад прежде всего с целью найти союзников в Даюэчжи (Большие юэчжи) — государстве кочевников, занимавшем в то время внушительную территорию в Центральной Азии за владениями сюнну (хунну).

Эти лошади иногда находили довольно неожиданное применение. По свидетельству историка, во времена правления Чжунцзуна (начало VIII в.) «в императорской резиденции был устроен пир для тибетцев и показано представление с дрессированными лошадьми. Лошади были снаряжены и убраны шелковыми нитями с раскраской в пять цветов, украшениями из золота, а их седла были увенчаны головами единорогов и крыльями фениксов. Когда играла музыка, каждая из лошадей ступала ей в такт, и весьма чутко. А когда все они достигли середины зала, музыканты преподнесли им вина. И лошади, пока пили, держали чаши в пастях. Потом они легли ничком и снова поднялись. Тибетцы были совершенно поражены». О том, что при дворе императоров эпохи Тан (VII–X вв.) действительно выступали такие лошади, свидетельствуют археологические находки. В южном пригороде Сианя (административный центр провинции Шэньси) в 1970 г. обнаружили более тысячи предметов, датируемых VIII в. Великолепно сохранился, в частности, серебряный чайник с позолоченным рельефом танцующего животного, которое держит в зубах чашу.

Не менее знамениты и лошади правившего Поднебесной в 712–756 гг. императора Сюаньцзуна, которые принимали самое активное участие в театрализованных представлениях. Они «были отобраны из наиболее одаренных лошадей, присланных в качестве дани из-за рубежей Китая. Их наряжали в богатые вышивки с золотой и серебряной бахромой, а гривы украшали драгоценными камнями. Разделенные на две группы, они проделывали свои сложные телодвижения, сопровождая их кивками головы и взмахами хвоста. Танцевали они под музыку „Песни перевернутой чаши“ (цин бэй цюй), исполняемую двумя оркестрами красивых юных музыкантов, облаченных в желтые одеяния с яшмовыми поясами. Они могли танцевать на скамьях, соединенных по три, и стояли как вкопанные, когда силачи поднимали эти скамьи. Вошло в обычай, чтобы эти замечательные создания выступали ежегодно в башне Ревностного правления (цинь чжэн лоу) в пятый день восьмой луны, в честь дня рождения императора, на празднествах, называвшихся „Период тысячи осеней“ (цянь цю цзе). В таких торжественных выступлениях эти лошади разделяли успех с отрядом стражников в золотых доспехах, церемониальным оркестром, фокусниками-варварами, дрессированными для выступлений слонами и носорогами и с огромной толпой дворцовых девушек в богато украшенных костюмах — девушки играли на восьмиугольных „громовых барабанах“» (Э. Шефер).

Поэт-отшельник IX в. Лу Гуймэн выводил родословную удивительных животных от легендарных ферганских скакунов и писал о них так:

Потомки драконов пещер Юэ —

четыре сотни копыт.

В такт тихим и горделивым шагам

златой барабан гремит.

Окончилась музыка — словно бы

ждут милостей от государя,

Не смея заржать, обернулись на башню,

где повелитель сидит.

(Пер. Е. Зеймаля)

Однако основу многотысячного императорского табуна составляли все-таки низкорослые и выносливые лошади, которые поступали главным образом из Монголии и Тибета. Среди них тоже были свои знаменитости. У Ли Шиминя (впоследствии императора Тайцзуна), правившего страной в 627–650 гг., во время бесконечных сражений и походов было шесть таких коней. Они всегда приходили на помощь хозяину. Легенда гласит, что один из них, получив ранение, уперся передними ногами в землю и помог воину вырвать стрелу, вонзившуюся ему в грудь. В ходе другой битвы еще одного скакуна поразили пять стрел, предназначавшиеся именитому наезднику.

Император часто вспоминал о боевых четвероногих товарищах и не хотел расставаться со своими любимцами в загробной жизни. Роскошные барельефы высотой 1,7 и шириной 2 метра с их изображениями некогда украшали вход в его погребальный комплекс. Согласно традиции, они были исполнены по наброскам художника Янь Либэня, нарисовавшего их с натуры. По мнению английского синолога С.П. Фицджеральда, «шесть скакунов — одухотворенные и полные жизненности образы приземистых монгольских коней».

Сейчас барельефы можно увидеть в галерее древних скульптур на территории Музея каменных стел в городе Сиань. Два из них, увы, — всего лишь недавно изготовленные копии. В 1914 г. оригиналы были тайком вывезены в США и в настоящее время выставлены в Филадельфии, в музее Пенсильванского университета. Другие барельефы были расколоты и тоже приготовлены к отправке за океан, но в последнюю минуту вмешались местные жители и власти, предотвратившие очередную кражу.

Одно из лучших в Китае скульптурных изображений этих животных — замечательная фигурка «лошади, наступившей на ласточку» (кит. мата фэйянь). В конце 60-х гг. XX в. ее нашли в могиле генерала, жившего в период Восточная Хань (I–III вв.), на территории города Увэй (провинция Ганьсу). Высота бронзовой лошадки составляет 34,5 сантиметра, длина — 45 сантиметров. Сейчас она экспонируется в Музее провинции Ганьсу (г. Ланьчжоу). Главное ее достоинство — передача изумительного по своей динамике полета, когда три ноги эффектно оторвались от земли и только задняя правая слегка касается зыбкой опоры. Бесспорно, скульптор обладал обширными познаниями в области механики, что позволило ему удержать солидную по весу статуэтку в вертикальном положении. Ничего подобного лично мне видеть не приходилось.

До сих пор остается неясным, на кого все-таки наступила лошадь, ставшая в итоге бесценной всекитайской реликвией и символом национального туризма. Дело в том, что такое изображение в более чем 4-тысячелетней истории государства встретилось в первый раз, отсутствуют какие-либо прямые указания и косвенные аналогии в культурной традиции, мифологических сюжетах, народных представлениях и верованиях. Специалисты, внимательно изучив самобытную композицию, сошлись на том, что опорная нога животного оказалась на спине ласточки. Соответствующее название было с энтузиазмом воспринято общественностью и приобрело широкую популярность в стране. Некоторые сомнения вызывали лишь размеры «пострадавшей» ласточки.

Китайский интеллектуал Го Можо, посетив могилу в Увэе и тщательно осмотрев статуэтку, высказал иную точку зрения. Он пришел к выводу, что летящая лошадь наступила на птицу-дракона, т. е. бога Ветра. Изумленное божество от неожиданности обернулось, пытаясь понять, что произошло, но стремительное небесное создание уже умчалось далеко вперед. Якобы существует легенда, согласно которой именно таким образом мифические скакуны переносят души умерших в рай. Если согласиться с этой версией, то представляется логичным появление статуэтки животного в могиле ханьского военачальника. На данную тему можно очень долго рассуждать, спорить и фантазировать, выдвигая самые невероятные гипотезы, поскольку истину на сегодняшний день установить практически невозможно.

Если «лошадь, наступившую на ласточку» нашли в древнем погребении, то другая скульптура животного, наоборот, помогла отыскать могилу Хо Цюйбина — еще одного талантливого полководца ранее упоминавшегося императора Уди. В те годы на севере и западе Поднебесная вела беспрерывные и в целом успешные войны с мочевыми племенами, прежде всего со своим старым врагом — сюнну. Отважный генерал, выигравший шесть сложнейших кампаний, скончался в возрасте 23 лет из-за болезни. Потрясенный печальным известием, Уди устроил торжественную церемонию прощания и приказал похоронить его на территории собственного погребального комплекса. По рельефу могила напоминает горы Наньшань (на территории современных провинций Ганьсу и Цинхай), где отважно сражался Хо Цюйбин. Кстати, после его смерти император взял к себе на воспитание сына военачальника.

Как это нередко бывало в истории Китая, о том, что захоронение связано с именем Хо Цюйбина, с годами забыли. Только в начале XX в. личный врач сына президента Китайской Республики Юань Шикая француз Виктор Сигален, путешествовавший по стране с писателем Огюстом Жильбером де Вуаза и фотографом Жаном Лартигом, у подножия холма в провинции Шэньси наткнулся на скульптуру лошади и в итоге аргументированно доказал, что именно здесь находится усыпальница Хо Цюйбина. В письме от 6 марта 1914 г. своему соотечественнику и учителю, известному синологу Эдуарду Шаванну он подробно описал находку: «В стороне я заметил каменное изваяние лошади. Я сразу же подошел к нему и понял, что это лошадь не стиля Тан: ее массивные формы принадлежали более древней традиции. Она была вытесана из глыбы, и у нее отсутствовала впадина в области брюха. Еще она не была похожа на изваяния, изготовленные местными мастерами. Несмотря на это, изваяние представляло собой очень удачную скульптурную композицию: лошадь без сбруи била копытами человека, чья большая и косматая голова оказалась между ног животного; его согнутые ноги находились под брюхом лошади, а пальцы ступни судорожно цеплялись за ее хвост. В левой руке он держал лук, чей двойной изгиб свидетельствует о том, что это монгольский лук. В его правой руке было короткое копье, которое он вонзил в брюхо животного.

…Статуя не отличалась большими размерами. Ее высота от земли до ушей лошади составляла 140 см. Несмотря на это, она производила сильное впечатление. Во-первых, скульптор не ограничивал себя никакими условностями и правилами. Он стремился вложить всего себя в это произведение, в то же время в изваянии нет ничего лишнего. Изваяние выполнено в виде круглой скульптуры. Лошадь попирает человека, чье изображение сохранило четкость линий. Пальцы ног варвара оказались у хвоста животного, а его большая голова повернута к зрителю. Это создает неповторимый эффект». Интересно, что в постскриптуме Сигален, всерьез опасавшийся японских и европейских торговцев антиквариатом, просил Шаванна не разглашать сведений о месте нахождения лошади и не упоминать названия кургана. В настоящее время скульптурная композиция по-прежнему стоит у подножия холма, где погребен Хо Цюйбин.

Нельзя не сказать и об уникальном археологическом открытии XX в. — захоронении терракотовых воинов и лошадей (кит. Бинмаюн), которое обнаружили в 70-х гг. прошлого века примерно в 30 километрах к востоку от города Сиань. Поблизости от усыпальницы императора Цинь Шихуана, правившего страной в конце III в. до н. э., специалисты откопали свыше 8 тысяч скульптур, большое количество оружия и военного снаряжения. Все фигуры, многие из которых оказались повреждены, выполнены практически в человеческий рост.

До сих пор нет ответа на вопрос, почему эти творения человеческих рук в столь огромном количестве оказались под землей. Отсутствуют упоминания о погребенном воинстве в исторических хрониках и документах, ничего не говорится о нем в легендах и преданиях. Можно только догадываться, что Цинь Шихуан, создавший объединенное государство после столетий междоусобиц и братоубийственных войн, задумываясь о неизбежной смерти, приказал не только построить величественную гробницу, но и похоронить с собой некий символ не знавшей поражений императорской армии. Она прославила основателя династии Цинь и должна была защитить усопшего монарха в загробном мире.

Многочисленные фрагменты терракотовых фигур позволили в общих чертах представить, как было создано удивительное воинство. Головы людей и лошадей, как правило, раскололись пополам: у людей — по линиям вдоль шеи и за ушами, сходившимися на темени; у лошадей — по шву, проходившему между глазами и ноздрями. На внутренней стороне половинок отпечатались следы пальцев, на основании чего пришли к выводу, что глину вдавливали в специально приготовленные формы.

Интересные наблюдения были сделаны при осмотре обломков туловищ. На внутренней поверхности статуй лошадей обнаружены отпечатки соломы. Это дало возможность предположить, что их изготавливали с использованием покрытых соломой форм. Следы веревок на теле воинов, скрытые боевым снаряжением, позволили прийти к выводу, что, обвязывая скульптуры, древние мастера снижали давление на ноги фигур при затвердевании глины во время сушки.

Производство столь большого количества фигур, естественно, было поставлено на поток, когда от рабочих, большинство из которых являлись заключенными и не обладали соответствующими профессиональными навыками, требовалось четкое выполнение лишь узко ограниченной в пространстве и времени операции. Мастера-ремесленники руководили группами по 10–12 человек и занимались самыми сложными работами.

Сперва глину месили ногами, размягчая и удаляя пузырьки воздуха, затем ее превращали в своеобразные листы-заготовки. При изготовлении лошади заготовки на следующей стадии клали на покрытые соломой «козлы», придавая ей форму корпуса животного. Удаляя потом солому, оказавшуюся внутри, оставляли отверстие на боку туловища (вероятно, для лучшей циркуляции горячего воздуха при обжиге). Параллельно другие бригады рабочих по аналогичной технологии в специальных формах мастерили полую шею и цельные ноги. Собранная в натуральную величину лошадь имела приличный вес, поэтому от крепости ног зависело многое.

С помощью тонкого слоя влажной глины шею и ноги прикрепляли к корпусу. На скроенной из двух частей голове фиксировали уши и холку, изготовленные из пластин все той же мягкой глины. В дальнейшем на спине лошади по шаблону делали оттиск седла, устанавливали голову и заплетенный хвост. Завершали этот цикл сушка и обжиг. Стоит заметить, что терракотовые фигуры, включая лошадей, первоначально раскрашивались в яркие цвета. Во время раскопок при удалении грунта с туловищ выяснилось, что красные и зеленые тона сохранили свою сочность, однако затем краски потемнели или исчезли вовсе.

Средневековый китайский автор так описывал экстерьер идеальной лошади:

«Среди 32-х признаков особое место отводится глазам; после этого необходимо убедиться в том, что голова и морда пропорциональны; тот же, кто желает отличить хорошую лошадь от плохой, не изучая при этом древних книг, напоминает слепца, идущего по незнакомой ему дороге. Глаз круглый, темного цвета; зрачок в форме боба, четко обозначенный, с белыми полосками; радужная оболочка из пяти цветов является признаком долголетия; нос, напоминающий формой иероглифы „гун " и "хо ’’ (букв, "мастер" и "огонь". — Н.А.), говорит о том, что ему доведется пятьдесят раз встречать весну; лоб должен возвышаться над глазами; в мягкой гриве должно быть 10 000 тончайших волосков; морда и челюсти — без признаков полноты; уши, похожие на листья ивы; шея как у феникса или поющего петуха; большой и широкий рот, губы напоминают закрытый сундук; передние и коренные зубы разнесены; язык, напоминающий обоюдоострый меч, нормального цвета; если выделения во внутреннем углу глаза не черного цвета, это обещает лошади долгую жизнь: неупитанная плоть, крепкие кости; никогда не вздрагивает от звуков, в глазах нет страха; приподнятый хвост является хорошим признакам: изогнутая шея и наклоненная голова с тремя выпуклостями на макушке; сухожилия как у оленя: кости ног небольшие, копыта легкие; волосы за копытом — в форме лука; грудь и плечи широкие, но немного выдающиеся вперед; длинная голова и короткая поясница; свисающее брюхо, на котором волосы растут вверх; копыта ровные и твердые; высокие колени, суставы аккуратные; на спине толстая плоть, округляющая ее наподобие колеса; лопатка похожа на цинь (музыкальный инструмент. — НА.), покатые бедра; хвост, напоминающий летящую комету; все волосы мягкие".

Многие китайские художники разных эпох любили рисовать лошадей. Нередко на своих картинах они изображали знаменитую восьмерку коней чжоуского Мувана, правившего страной около трех тысяч лет назад, во второй половине X в. до н. э. Говорят, что он забросил государственные дела, приказал запрячь в колесницу упомянутых скакунов и отправился в длительное путешествие по Поднебесной. В мифах Древнего Китая можно найти историю необыкновенных животных (перевод Н.И. Лубо-Лесниченко и Е.В. Пузицкого).

Знаменитый кучер Цзаофу добыл их в горах Куафу, сам объездил и подарил Мувану. Эти дикие лошади происходили отбоевых конейпоэтому они при всей дикости нрава сохранили воинственный дух своих предков. Цзаофу не только был искусен в управлении лошадьми, но знал и как кормить их. Все восемь скакунов Мувана были вскормлены им. Имена этих скакунов были Хуалю, Люйэр, Чицзи, Байси, Цюйхуан, Юйлунь, Даоли, Шаньцзы.

В некоторых книгах им дают другие, но столь же прекрасные имена. Рассказывают, что некоторые из них на скаку не касались ногами земли, другие мчались быстрее, чем птица, и за одну ночь могли проскакать десять тысяч ли. У некоторых на спине росли крылья, и они могли летать. Приписывали им и иные сверхъестественные качества. Муван приказал поместить скакунов на острове Восточного моря в окрестностях Лунчуань — Протока дракона. Там росла "драконова трава". Даже обыкновенная лошадь, поев этой травы, могла за один день проскакать тысячу ли. Можно вообразить, сколько мог в таком случае проскакать волшебный скакун. Про эту волшебную траву в древности говорили: "Один пучок драконовой травы превращает лошадь в волшебного скакуна".

Искусству править лошадьми Цзаофу научился у своего учителя Тайдоу. Тайдоу устанавливал на земле несколько шестов (расстояние между ними было такое маленькое, что можно было только просунуть ногу), и Цзаофу должен был пробегать межу ними так, чтобы не только не свалить ни одного шеста, но даже ни разу к ним не прикоснуться, Цзаофу учился три дня и настолько хорошо овладел этим искусствам, что учитель похвалил его:

— Ты очень понятливый, тебя легко учить.

Ион рассказал ему обо всех приемах управления колесницей. Получив наставления Тайдоу, Цзаофу тщательно обдумал их, начал прилежно упражняться и в конце концов стал самым лучшим колесничим.

На своих лошадях Муван добрался до горы Куньлунь, где, согласно преданию, встретился с владычицей Запада — богиней Сиванму. Он подарил ей роскошные шелка; хозяйка и ее гость пили вино, пели песни и сочиняли стихи. Правитель был настолько очарован собеседницей и атмосферой экзотического свидания, что не хотел возвращаться обратно. Существует достаточно убедительная гипотеза о том, что более позднее по времени появление в китайской мифологии супруга богини — Дунвангуна — результат трансформации образа Мувана, посетившего небесную красавицу.

Из картин, на которых изображены восемь легендарных скакунов, наиболее известны работы Хань Ганя и Чжао Мэн-фу, часто рисовавших лошадей. Первый из них жил в VIII в. и был одним из немногих китайских художников низкого происхождения. Лошади на его картинах всегда очень крупные и массивные. Великий поэт Ду Фу в этой связи отмечал, что Хань Гань "рисовал мясо, а не кости". Тем не менее, по свидетельству поэта, творчество художника высоко оценивалось самыми тонкими знатоками искусства и оказало глубокое влияние на первых японских живописцев. В конце XII в. в императорской коллекции хранились 52 его работы.

Художник-интеллектуал Чжао Мэнфу, живший во второй половине XIII — начале XIV в., наоборот, происходил из знатного рода, связанного кровными узами с императорской фамилией. Потомок сунского дома был зачислен при монголах на казенную службу. Он работал как в традиционной манере "гунби" ("картины тонкой кисти"), так и в стиле "сеи" ("картины грубой кисти"), рисовал пейзажи, в том числе с натуры, был прекрасным каллиграфом. Известен также его "Автопортрет", который в настоящее время хранится в Шанхайском музее. Однако славу принесли ему прежде всего картины, где изображены лошади в конюшне или на водопое, а также монгольские всадники.

Лошади стали одной из главных тем в творчестве художника сунской эпохи Ли Гунлиня (1049–1106 гг.), известного также под псевдонимом Ли Лунминь. Это был один из лучших живописцев своего времени, талантливый ученый и крупный сановник. Ли Гунлинь родился в семье чиновника, коллекционировавшего картины. В 20 лет сдал экзамены в столице и получил ученую степень "цзиньши". Он не только рисовал, но и писал прозу, стихи. В 1100 г. ушел в отставку и поселился в местечке Лунминьшань, откуда и возник упомянутый псевдоним. Его кисти принадлежат, в частности, такие картины, как "Пять коней", "Лошадь и конюх-мусульманин" и, конечно, "Табун" (хранится в пекинском музее Гугун).

Последняя представляет собой копию ныне утраченной работы танского художника Вэй Яня. Ширина ее около 50 сантиметров, длина почти 230 сантиметров. В правой части каргины-свитка изображены несколько погонщиков и основная часть табуна, а в углу надпись: "По императорскому повелению сделал копию с картины Вэй Яня "Табун" сановник Ли Гунлинь". Лошадей, судя по всему, переправляют на горное пастбище с сочными травами и живительными родниками. В голове табуна скачут конюшие на неоседланных лошадях, из чего можно заключить, что они неплохие наездники. На них длинная верхняя одежда с круглым ворогом или тюркские халаты с отложным воротником. Всего специалисты насчитали на свитке 143 конюших и погонщиков, а также 1286 лошадей. Когда рассматриваешь этот свиток, невольно приходят на память строчки средневекового поэта Вэй Ин’у:

Хуские кони,

Хуские кони,

В горы Яньчжи гонят табун, к пастбищам гонят.

Мчатся песками, мчатся снегами, громко заржали,

Глянут на запад, глянут к востоку, путь потеряли.

Путь потеряв.

Путь потеряв,

Мчатся под солнцем вечерним

по морю безбрежному трав.

(Пер. Л. Меньшикова)

В XX в. великолепных лошадей рисовал живописец и график Сюй Бэйхун, удачно сочетавший в своем творчестве национальные традиции и достижения европейского изобразительного искусства. Издаваемый в КНР журнал "Китай" не так давно писал о его скакунах: "Знаменитые лошади Сюй Бэйхуна не взнузданы и не оседланы, на них никто не сидит, их никто не держит, они свободны в своем неудержимом беге. Что это, как не символ свободы, которую воспевает автор?"

Будущий мастер родился в 1895 г. Несколько лет он прожил в нужде. Отец умер, когда ему было 18 лет, и Сюй Бэйхуну пришлось занять деньги на похороны родителя. Через какое-то время в Шанхае одна из его выполненных в традиционной манере работ с изображением лошадей была высоко оценена специалистами. Художник стал получать новые заказы, и слава об одаренном молодом человеке быстро распространилась по городу.

Восемь лет — с 1919 по 1927 г. — он провел в Европе, где напряженно учился и занимался живописью: сначала в Париже, а затем в Берлине. Именно тогда сложилось его творческое кредо: "Хорошее в творчестве древних — сохраняйте, чудесное — продолжайте, нехорошее — исправляйте, недостаточное — дополняйте; то, что можно взять из европейской живописи, соединяйте с национальным искусством". Сюй Бэйхун вернулся на родину зрелым художником с ярко выраженной индивидуальностью и новаторскими идеями. Многие картины, например, им были написаны маслом, — в абсолютно нехарактерной для китайских живописцев технике. Бесспорный интерес представляют его полотна-притчи на исторические сюжеты, романтичны и изысканны пейзажи, удивительно точно переданы характерные движения и повадки всевозможных птиц.

По-новому зазвучала и тема лошадей, которой он оставался верен до конца жизни. Вдова художника Ляо Цзинвэнь при встрече с российским журналистом B.C. Куликовым вспоминала, что "Сюй Бэйхун был потрясен, когда в Британском музее увидел скульптуру скачущих боевых коней из древнегреческого храма Парфенона. Такой силой веяло от них, что они казались совсем живыми. И он почувствовал, что работа древнегреческого скульптора чем-то созвучна его мыслям. Он понял, что искусство интернационально по своей сути, что классическая китайская живопись нуждается в притоке свежих идей, которые могут обогатить ее, вывести из привычного круга классических "красавиц" и пейзажей типа "горы — воды"".

Художник любил рисовать лошадей и в молодые годы внимательно изучал их анатомию. Необыкновенно хороши скакуны на картинах, выполненных в национальном стиле "гохуа" (букв, "национальная живопись"). Известно, что этот термин появился около ста лет назад и в настоящее время обозначает современную китайскую живопись водяными красками на шелковых и бумажных свитках. "Гохуа" Сюй Бэйхуна не только восприняла традиции национальной живописи, но и обогатила их линейной перспективой, светотеневой моделировкой объема и др.

Из его картин, изображающих скакунов, самые знаменитые "Табун" (1940 г.), "Мчащаяся лошадь" (1941 г.) и "Скачущие кони" (1942 г.). Первая считается шедевром живописи Сюй Бэйхуна, но лично мне больше нравятся вторая и, особенно, третья. Надо сказать, что мастер чаще стремился запечатлеть именно несущихся во весь опор сильных и грациозных животных. Так, в 1946 г. художник нарисовал галопирующую лошадь для революционно настроенных студентов из организации "Общество Мустанг" в городе Чунцин (юго-запад Китая) и сделал на картине надпись: "Наступит конец этой долгой ночи и беспредельному запустению". Спустя годы, будучи серьезно болен, он изобразил еще одного мчащегося скакуна и послал его в дар китайским добровольцам, сражавшимся с американцами в Корее.

Сейчас многие оригиналы можно увидеть в музее художника, который расположен в центре Пекина (ул. Синьцзекоу бэйдацзе, 53). Сюй Бэйхун умер 26 сентября 1953 г. Вскоре в его доме, что прежде находился неподалеку от столичного вокзала, был открыт музей. В связи со знаменательным событием премьер Госсовета КНР Чжоу Эньлай собственноручно написал кистью четыре иероглифа: "Дом, где жил и работал Бэйхун" (кит. Бэйхун гуцзюй). Увы, тот дом-музей просуществовал совсем недолго. Во время "культурной революции", в середине 60-х гг., здание было снесено.

Музей на его нынешнем месте восстановили в начале 1983 г. Его главный хранитель и многолетний исследователь творчества покойного супруга — упоминавшаяся Ляо Цзинвэнь, чьи портреты художник рисовал в разные годы. Она, к слову, до сих пор жива, регулярно приезжает на работу, и дай Бог ей здоровья! "Когда я вижу теплый огонек во взглядах посетителей и слышу их горячие отзывы о картинах Бэйхуна, — говорит эта женщина, — чувство огромной радости и счастья наполняет меня".

Данный текст является ознакомительным фрагментом.