Глава 1 Хранители

Глава 1

Хранители

Зубчатые пики высоких Гималаев глубоко врезаются в яркий пурпур вечернего неба Тибета. Заходящее солнце, уже скрывшись за могучим хребтом, радужными переливами подсвечивает пенный шлейф снега, вечно парящий у высочайших вершин. Кристально чистый воздух бодрит и открывает глазам почти беспредельный обзор.

На первый взгляд эта пустынная, скованная морозом местность совершенно безжизненна. Ничто не двинется, ничто не шелохнется, кроме длинного снежного стяга, развевающегося высоко в небесах. Казалось бы, в этой промерзшей горной пустоши ничто не в состоянии выжить. Создается впечатление, что жизни здесь не было от самого начала времен.

И только если знаешь наверное, только когда тебе не раз и не два укажут, можно заметить, да и то с трудом, едва уловимые следы обитания человека. Одно лишь точное знание приведет твои шаги в это угрюмое, неприветливое место. И только тогда ты увидишь погруженный в густую тень вход в глубокую и мрачную пещеру, всего лишь преддверие в бесконечный лабиринт подземных туннелей и залов, словно соты пронизывающих суровый горный хребет.

Долгими месяцами облеченные наивысшим доверием ламы, взяв на себя труд носильщиков бесценного груза, отмеряли в тяжких переходах сотни миль от Лхасы, унося древние Тайны туда, где они вечно будут храниться в надежном укрытии от китайских вандалов и их приспешников — тибетских коммунистов. Сюда же, в самое сердце гор, ценой неимоверных трудов и страданий были доставлены Золотые Изваяния прежних Инкарнаций, где они снова стали предметом поклонения. Священные Реликвии, древнейшие рукописи и наиболее почитаемые и ученые священнослужители также находились здесь в безопасном укрытии. Многие годы, обладая полным знанием о грядущем вторжении Китая, преданные делу настоятели монастырей время от времени тайно собирались на торжественные встречи, чтобы испытать и отобрать тех, кто отправится в дальний путь к Новому Дому. Один за другим священники подвергались испытаниям — причем не имели значения ни их познания, ни прошлое, — чтобы отобрать лишь лучших и наиболее совершенных духовно. Людей, чья подготовка и вера были таковы, что они выдержали бы самые страшные пытки от рук китайцев, не выдав жизненно важных сведений.

Вот так из оккупированной коммунистами Лхасы они пришли в свой новый дом. Ни один самолет с военным грузом не смог бы залететь так высоко. Никакие вражеские войска не выжили бы в этих безводных краях, лишенных почвы, каменистых, с предательски шаткими скалами и разверстыми пропастями. Края эти расположены так высоко, так бедны кислородом, что дышать там могут одни лишь закаленные горцы. Наконец здесь, в этом горном святилище, наступил Мир. Мир для трудов во имя будущего, для сохранения Древнего Знания, для подготовки к той поре, когда Тибет восстанет и освободится от агрессора.

Миллионы лет назад здесь был огнедышащий вулканический хребет, который извергал камни и лаву на меняющую обличье поверхность юной Земли. Мир тогда был наполовину пластичен и испытывал родовые муки новой эры. На протяжении бесчисленных лет постепенно угасало пламя и остывали оплавленные скалы. В последний раз вытекла на поверхность лава, газовые струи из недр Земли выбросили ее клочья в воздух, оставляя пустыми бесконечные туннели и переходы. Лишь немногие из них были завалены камнепадами, прочие остались нетронутыми, остекленевшими, подернутыми следами расплавленных когда-то металлов. Кое-где по стенам сочились горные ручейки, чистые и сверкающие в редких лучах света.

Сменяли друг друга столетия, а туннели и пещеры оставались пустыми и безжизненными, известными лишь ламам — астральным путешественникам, которые могли бывать повсюду и видеть все. В поисках такого убежища астральные путешественники прочесали всю страну. Теперь же, когда над землей Тибета навис Террор, древние коридоры заселила духовная элита, люди, которым предназначено восстать, когда исполнится срок.

В то время как первые тщательно отобранные монахи прокладывали путь на север, чтобы приготовить дом в недрах горы, другие монахи в Лхасе упаковывали наиболее ценные вещи и готовились к незаметному уходу. Из мужских и женских монастырей потянулись тонкие ручейки избранных. Под покровом темноты они маленькими группами направлялись к дальнему озеру, где устраивали привал в ожидании остальных.

В «новом доме» был основан Новый Орден — Школа Хранения Знания, а возглавивший его Настоятель, мудрый старый монах, которому перевалило за сто лет, претерпев немыслимые тяготы пути, добрался до пещер в сердце гор. Вместе с ним прибыли и мудрейшие из мудрых — Ламы — Телепаты, Ясновидцы и Хранители Великой Памяти. Долгими месяцами они медленно забирались все выше и выше в горы, где воздух становился все более разреженным. Иногда их старые тела были в состоянии преодолеть всего одну милю в день, одну милю ползком по скалам на вечном ветру высоких перевалов, срывающем одежду, грозящем швырнуть в бездну. Временами глубокие расщелины вынуждали путников на долгие и изнурительные обходы. Почти целую неделю престарелый Настоятель был вынужден пробыть в плотно закрытой палатке из шкуры яка, пока никому не ведомые травы и отвары не напоили спасительным кислородом его истерзанные легкие и сердце. Затем, прилагая сверхчеловеческие усилия, он продолжил свое немыслимое путешествие.

Наконец они достигли цели, но число их значительно уменьшилось, ибо многие не выдержали тягот перехода. Постепенно они стали привыкать к новому образу жизни. Писцы тщательно составляли отчет об этом путешествии, а Резчики неспешно готовили плиты для ручного книгопечатания. Ясновидцы заглядывали вперед, предсказывая будущее Тибету и другим странам. Эти безупречно чистые люди пребывали в контакте с Космосом и с Хрониками Акаши, Книгой, в которой все сказано о прошлом и настоящем повсюду, а также обо всех возможных вариантах развитая будущего. И Телепаты были заняты делом, рассылая известия по Тибету, поддерживая телепатическую связь с членами Ордена, где бы те ни находились — в том числе и со мной!

— Лобсанг, Лобсанг! — Мысль прозвенела у меня в голове, выводя из глубокой задумчивости. Телепатические послания были для меня самым обычным делом, более обычным, чем даже телефонные звонки, но в этом обращении прозвучала особая настойчивость. Оно как-то отличалось от других. Быстро расслабившись, я сел в позу лотоса, раскрыл свой разум, придал телу непринужденное положение. Приготовившись принять телепатическое послание, я стал ждать. Какое-то время не было ничего, кроме осторожного прощупывания, словно «Некто» всматривался сквозь мои глаза и видел. Что видел? Грязную реку Детройт и высокие небоскребы города Детройт. Дату на стоящем передо мной календаре: 9 апреля 1960 года. И опять ничего. Внезапно, словно «Некто» принял какое-то решение, снова появился Голос.

— Лобсанг. Ты много страдал. Ты выстоял, но сейчас не время для самоуспокоенности. Есть еще задача, которую тебе предстоит выполнить.

Последовала пауза, словно Говорящего неожиданно прервали, и я с тяжелым сердцем замер в настороженном ожидании. За прошедшие годы на мою долю выпало более чем достаточно нищеты и страданий. Более чем достаточно перемен, погонь, преследований. Дожидаясь продолжения, я ловил мимолетные телепатические мысли прохожих. Девушки, нетерпеливо постукивающей каблучками на автобусной остановке под моим окном: «Нет на свете ничего хуже этих городских автобусов. Может, он вообще никогда не придет?» Человека, доставившего посылку в соседний дом: «А не попросить ли мне у босса прибавку к жалованью? Милли даст мне чертей, если я не принесу ей денег!» — И только я от нечего делать стал размышлять о том, кто такая эта Милли, — так же как ожидающий у телефона человек, — как настойчивый Внутренний Голос отозвался снова.

— Лобсанг! Мы приняли решение. Пришло тебе время снова взяться за перо. Следующая книга станет делом всей твоей жизни. Главная тема, которую ты должен в ней отразить, — это то, что один человек может перейти в тело другого человека, если другой на это согласен.

Я смятенно вздрогнул и чуть было не прервал телепатическую связь. Опять я ? И писать об этом ? Я был «противоречивой натурой» и в силу этого ненавидел каждое мгновение писательского труда. Сам-то я знал, что я таков, каким себя описываю, и что все написанное мною до сих пор было истинной правдой, но как это поможет наскрести материал для прессы, впавшей в летнюю спячку? Это было выше моих сил. Я был смущен, ошеломлен, и на сердце было тяжко, как у приговоренного к смерти.

— Лобсанг! — В телепатическом голосе появились жесткие нотки; его скрипучая резкость электрическим разрядом пронзила мой смятенный мозг. — Лобсанг! Об этом судить не тебе, а нам. Ты увяз в сетях Запада. Мы же можем стоять в стороне и делать оценки. Тебе ведомо лишь то, что происходит поблизости, мы же видим весь мир.

Я скромно промолчал, ожидая продолжения послания и внутренне соглашаясь с тем, что «Им», несомненно, виднее. После небольшого перерыва Голос возник снова.

— Ты много и незаслуженно страдал, но страдал ты за правое дело. Твой предыдущий труд многим принес добро, но сейчас ты болен, и суждения твои относительно будущей книги неверны и предвзяты.

Слушая все это, я взял в руки древний кристалл, покоящийся на беспросветно черном сукне, и стал вглядываться в него. Вскоре стекло затуманилось и стало белым, как молоко. В тумане появился разрыв, и белые облака разошлись, словно занавес, открывая свет зари. Теперь я и видел, и слышал. Дальние гималайские вершины, укрытые снежными мантиями. Неожиданно острое ощущение падения, настолько реальное, что я почувствовал, как во мне поднимаются все внутренности. Обзор становится все шире, и вот, наконец, Пещера, Новый Дом Знания. Я увидел Престарелого Патриарха, воистину древнего старца, сидящего на сложенном коврике из шерсти яка. Несмотря на ранг Верховного Настоятеля, на нем было простое выцветшее ветхое платье, казалось, такое же старое, как и он сам. Высоколобая голова блестела, как старый пергамент, кожа старческих сморщенных рук туго обтягивала удерживающие ее кости. Это был глубоко почитаемый человек с сильной аурой власти, отличавшийся той невыразимой безмятежностью, какую дает истинное знание. По окружности, центром которой был он, сидели семеро лам высокого ранга. Сидели они в позе медитации, распрямив ладони, с пальцами, замершими в древнем символическом сплетении. Их слегка склоненные головы были повернуты ко мне. В кристалле все это было видно так, словно я находился вместе с ними в подземном вулканическом зале, словно я стоял перед ними. И беседовали мы так, словно между нами был физический контакт.

— Ты сильно постарел, — сказал один.

— Твои книги многим принесли радость и свет. Не дай обескуражить себя немногим завистникам и злопыхателям, — сказал другой.

— Железная руда может думать, что подвергается в печи бессмысленным пыткам, но когда закаленный клинок из прекрасной стали оглядывается назад, он уже думает иначе, — сказал третий.

— Мы теряем время и энергию, — сказал Престарелый Патриарх. — У него больное сердце, и он стоит в тени Иного Мира. Нам не следует чрезмерно истощать его силы и здоровье, ибо перед ним поставлена четкая задача.

Снова наступила тишина. Но теперь это была исцеляющая тишина, ибо в это время Ламы — Телепаты вливали в меня животворную энергию, ту самую энергию, которой мне так часто не хватало после второго приступа коронарной недостаточности. Образ перед моими глазами, образ, частью которого, казалось, был я сам, становился все ярче, чуть ли не ярче моего реального окружения. Затем Старец поднял на меня глаза и заговорил.

— Брат мой, — сказал он, что было великой честью, хотя и сам я был полноправным настоятелем. — Брат мой, мы должны донести до ведома многих истину о том, что одна «личность» может добровольно покинуть свое тело и позволить другой «личности» занять и оживить это покинутое тело. Твоя задача состоит в том, чтобы поделиться с людьми этим знанием.

Вот это был удар. Моя задача? Я никогда не хотел предавать такие сведения огласке, предпочитая помалкивать даже тогда, когда предоставление подобной информации сулило мне материальную выгоду. Я полагал, что большинству людей слепого в эзотерическом отношении Запада лучше ничего не знать об оккультных мирах. Мне встречалось великое множество «оккультистов», познания которых были на деле ничтожно малы, а малые познания очень опасны. Мое самонаблюдение было прервано Настоятелем.

— Как тебе хорошо известно, мы находимся на пороге Нового Века, Века, в котором Человеку предназначено очиститься от суетности и жить в мире с другими и самим собой. Народонаселение во всех странах стабилизируется, не сокращаясь и не увеличиваясь, уйдут в прошлое всякие воинственные намерения, поскольку страна с растущим населением неизбежно прибегает к военным действиям, чтобы обеспечить себе большее жизненное пространство. Мы дали бы людям знания о том, что тело может быть отброшено, подобно старой одежде, ставшей ненужной ее носителю, и передано другому для какой-либо определенной цели.

Я невольно вздрогнул. Да, мне было известно все это, но я никак не ожидал, что мне доведется об этом писать. Меня пугала даже сама эта мысль.

Старый Настоятель коротко усмехнулся и сказал:

— Я вижу, Брат мой, что эта идея, эта задача тебе не по душе. Однако даже на Западе, в том, что именуется христианской верой, отмечено множество случаев «одержимости». То, что большинство подобных случаев рассматривается как проявление сил зла или черной магии, достойно сожаления и отражает всего лишь точку зрения тех, кто мало знает об этом предмете. Твоей задачей будет написать так, чтобы имеющие глаза увидели, а те, кто к этому готов, — узнали.

— Самоубийства, — подумал я. — Люди бросятся сводить счеты с жизнью, чтобы бежать от долгов и неприятностей, либо предоставляя кому-то другому свое тело ради оказания услуги.

— Нет, нет, Брат мой, — сказал Старый Настоятель. — Ты заблуждаешься. Никто не может скрыться от своих долгов, покончив с собой, и никто не может покинуть свое тело и перебраться в другое, если отсутствуют особые условия, гарантирующие такой переход. Мы должны дождаться полного прихода Нового Века, и никто не вправе покинуть свое тело, пока не истечет отведенный ему жизненный срок. До сей поры совершить такое можно лишь с разрешения Высших Сил.

Я смотрел на сидящих передо мной людей, наблюдая за игрой золотого сияния над их головами, за яркой синевой мудрости в их аурах, за переливами света от их Серебряных Нитей. Сверкающий живыми красками образ мудрых и чистых людей, суровых аскетов, отрешенных от мира, хладнокровных и уверенных в себе.

— Им-то хорошо, — пробормотал я. — Им не приходится испытывать на себе беспощадную сумятицу жизни на Западе.

С другого берега грязной реки Детройт волнами накатывал рев уличного движения. Под моими окнами в рейс по Великим озерам прошел утренний пароход, кроша и ломая речной лед. Западная жизнь? Грохот. Лязг. Орущие радиоприемники с их назойливыми воплями о сомнительных преимуществах одного торговца автомашинами перед другим. В Новом Доме царил покой, покой для работы, покой для размышлений, где нет нужды загадывать, как здесь, кому следующему всадят нож в спину ради нескольких долларов.

— Брат мой, — сказал Старец, — Мы живем в «беспощадной сумятице» оккупированной страны, где сопротивление угнетателям означает смерть после долгих пыток. Нашу пищу приходится доставлять пешком более чем за сотню миль по предательским горным тропам, где один неверный шаг или шаткий камень могут отправить человека кувырком в лапы смерти на дне тысячефутовой пропасти. Мы живем на одной чашке тсампы в день. Пьем мы воду из горных ручьев. Чай для нас — это излишняя роскошь, без которой мы научились обходиться, ибо удовольствие ценою смертельного риска для других людей есть настоящее зло. Вглядись пристальнее в свой кристалл, Брат мой, и мы попытаемся показать тебе сегодняшнюю Лхасу.

Я поднялся со своего сиденья у окна и убедился, что все три двери в мою комнату надежно заперты. Не было, однако, никакой возможности заглушить неумолчный рев уличного транспорта и отдаленный пульсирующий гул Детройта здесь, на канадском берегу. Между мною и рекой ближе ко мне пролегала автомагистраль и шестирядная железная дорога. Шум? Да ему никогда не было конца! Бросив последний взгляд на стремительный современный пейзаж, я закрыл жалюзи и снова сел спиной к окну.

Кристалл передо мной пульсировал голубым свечением, которое заклубилось и стало меняться у меня на глазах. Когда я взял его в руки и ненадолго приложил к голове, чтобы восстановить «связь», пальцы ощутили тепло, верный знак того, что из внешнего источника на него направлена мощная энергия.

На меня ласково взглянул Старый Настоятель, и по лицу его пробежала мимолетная улыбка, а потом все словно взорвалось. Изображение разбилось в мозаику из мириада разрозненных цветовых пятен и завихрений. Внезапно передо мной словно распахнули дверь, дверь в небо, и я очутился на ее пороге. Исчезло всякое ощущение того, что я «смотрю в кристалл». Я был там!

Внизу мягко светилась в лучах заходящего солнца моя родина, моя Лхаса. Она уютно устроилась под защитой могучих горных хребтов, по зеленой долине стремительно неслась Счастливая Река. Новой болью отозвалась во мне тоска по родине. Вся ненависть к западному образу жизни с ее тяготами и лишениями вскипела во мне так, что сердце, казалось, вот-вот разорвется. Радости и печали суровой школы, которую я там прошел, сам образ моей родной земли пробудил во мне сильнейшее отвращение к жестокосердному бесчувствию жителей Запада.

Однако я оказался там не ради собственного удовольствия! Казалось, я медленно опускался с небес, словно снижаясь на воздушном шаре. В нескольких тысячах футов над землей я потрясенно вскрикнул. Аэродром! На окраинах Лхасы были аэродромы! Многое выглядело незнакомым, и, оглядевшись, я увидел, что через горные хребты проложены две новые дороги, уходящие куда-то в сторону Индии. По ним сновал транспорт, колесный транспорт. Под контролем тех, кто доставил меня сюда, я спустился ниже. Еще ниже, и я увидел котлованы, в которых рабы закладывали фундаменты под присмотром вооруженных китайцев. О ужас! По всем уголкам великолепного храма Потала расползлись мерзкие трущобы с сетью грунтовых дорог. Между домами беспорядочно тянулись провода, придавая местности неопрятный, неухоженный вид. Я поднял взгляд на Поталу и — клянусь Священным Зубом Будды! — Дворец был осквернен китайскими коммунистическими лозунгами! И зарыдав в горьком смятении, я отвернулся.

По дороге пронесся грузовик, промчался сквозь меня — ибо я находился в астральном теле, призрачном и нематериальном, — и, проехав несколько ярдов, рывком остановился. Из большого кузова гурьбой посыпались орущие китайские солдаты в мешковатой форме, таща за собой пятерых монахов. На каждом углу взревели громкоговорители, и под грубый лай команд площадь, на которой я стоял, быстро заполнилась людьми. Быстро, потому что китайские надсмотрщики штыками и кнутами подгоняли отстающих. Толпа тибетцев и китайских колонистов поневоле выглядела подавленной и истощенной. Они нервно переминались с ноги на ногу, поднимая облака пыли, уносимые прочь вечерним ветром.

Пятерых монахов, исхудавших и окровавленных, грубо швырнули на колени. Один из них, у которого выбитый глаз висел на щеке, был хорошо мне знаком, он был мальчиком-послушником, когда я уже был ламой. Помрачневшая толпа смолкла и замерла, когда от здания с вывеской «Управление Тибетской Администрации» подкатил джип русского производства. Объехав толпу, джип остановился футах в двадцати позади грузовика, и воцарилась напряженная тишина.

Охранники вытянулись по стойке смирно, и из машины надменно вышел диктаторского вида китаец. Ему навстречу заспешил солдат, разматывая на ходу длинный провод. Дойдя до начальника, солдат отдал честь и протянул ему микрофон. Губернатор, или Администратор, или как он себя еще величал, окинул презрительным взглядом толпу, прежде чем заговорить в микрофон.

— Вас здесь собрали, — сказал он, — чтобы вы стали свидетелями казни этих пятерых монахов, реакционеров, провопивших подрывную деятельность. Никто не должен стоять на пути великого китайского народа во главе с его мудрым руководителем товарищем Мао.

— Он отвернулся, и громкоговорители на крыше грузовика, щелкнув, умолкли. Губернатор дал знак солдату с длинным изогнутым мечом. Тот подошел к первому коленопреклоненному пленнику и немного постоял, широко расставив ноги и пробуя пальцем лезвие меча. Убедившись, что все в порядке, он встал в стойку и слегка коснулся мечом склоненной шеи жертвы. Затем поднял меч высоко над головой, поймав лезвием отблеск заходящего солнца, и с размаху опустил его вниз. Раздался какой-то хлюпающий звук, за которым сразу же последовал сухой треск, и голова человека скатилась с плеч, а из тела хлынул алый фонтан крови, толчками хлеставший до тех пор, пока не превратился в тонкую струйку. На пыльной земле лежало скрюченное обезглавленное тело. Губернатор плюнул на него и крикнул:

— Так подохнут все враги коммуны!

Монах с висящим на щеке глазом гордо поднял голову и громким голосом воскликнул:

— Да здравствует Тибет! Клянусь славой Будды, он еще восстанет из пепла!

Один из солдат уже готов был проткнуть его штыком, но Губернатор поспешно его остановил. С лицом, искаженным от ярости, он взвизгнул:

— Ты оскорбил великий китайский народ? За это ты умрешь медленно!

Он повернулся к солдатам, выкрикивая команды. Началась всеобщая суета. Двое побежали в соседнее здание и так же бегом вернулись с тросами. Другие рассекли веревки, связывавшие монаха, раня попутно его руки и ноги. Губернатор метался из угла в угол, требуя, чтобы согнали побольше тибетцев посмотреть на сцену казни. Громкоговорители ревели, не умолкая, а грузовики, полные солдат, пригнали мужчин, женщин и детей, чтобы те «видели справедливость китайских товарищей». Один из солдат ударил монаха по лицу прикладом, раздавив висящий глаз и разбив ему нос. Не зная пока, куда себя деть, Губернатор покосился на все еще стоящих на коленях в грязи остальных трех монахов.

— Пристрелите их, — сказал он. — Стреляйте им в затылок, и пусть их тела валяются здесь.

Один из солдат шагнул вперед и достал револьвер. Приставив его к уху монаха, он нажал курок. Человек замертво свалился ничком, мозг его брызгами разлетелся по земле. Без малейшего волнения солдат подошел ко второму монаху и быстро расправился и с ним. Когда он направился к третьему, к нему обратился молодой солдат:

— Позволь мне, товарищ, а то я еще ни разу не убивал.

Кивнув в знак согласия, палач отошел в сторону, позволив дрожащему от нетерпения молодому солдату занять его место. Взведя курок, тот направил револьвер на третьего монаха, зажмурился и выстрелил. Пуля прошла сквозь обе щеки жертвы, и попала в ногу одного из смотревших на все это тибетцев.

— Давай еще раз, — сказал первый палач, — и держи глаза открытыми.

Теперь рука у него так дрожала от страха и стыда, что он и вовсе промахнулся, увидев, как осуждающе смотрит на него Губернатор.

— Приставь дуло к его уху, тогда стреляй, — сказал Губернатор.

Молодой солдат еще раз подошел к обреченному монаху, грубо сунул дуло револьвера ему в ухо и нажал курок. Убитый монах упал ничком рядом со своими товарищами.

Толпа за это время выросла, и оглянувшись, я увидел, что знакомого монаха привязали к джипу за левую руку и ногу. Его правая рука и нога были привязаны к грузовику. Ухмыляющийся китайский солдат забрался в джип и запустил мотор. Медленно, так медленно, как только мог, он включил передачу и тронулся с места. Рука монаха сильно вытянулась, напрягшись, как железный прут, потом раздался хруст, и она оторвалась от плеча. Джип двигался дальше. С громким треском сломалась кость и правая нога оторвалась от тела. Джип остановился, в него сел Губернатор, и машина поехала, волоча за собой по каменистой дороге истекающее кровью тело полумертвого монаха. Солдаты забрались в грузовик и тоже уехали прочь, таща окровавленную руку и ногу.

Отвернувшись в приступе дурноты, я услышал где-то за домом женский вскрик и следом грубый хохот. Потом китайское ругательство, когда женщина, по-видимому, укусила насильника, и захлебнувшийся вопль после ответного удара ножом.

А надо мной была глубокая синева ночного неба, щедро усеянная крохотными светящимися точками, где были иные миры. Многие из них, как я знал, населены. Сколько же еще на свете миров, думал я, таких же варварских, как Земля? Меня окружали трупы. Не погребенные трупы. Трупы, сохраняющиеся в морозном воздухе Тибета, пока их не сожрут стервятники или еще какие-нибудь дикие звери. Не осталось собак, которые могли бы в этом помочь, потому что китайцы перебили их себе в пищу. И кошки не охраняли более храмов Лхасы, потому что всех их тоже перебили. Смерть? Жизнь тибетца имела для коммунистических интервентов не большую ценность, чем сорванная травинка.

Передо мной возникли неясные очертания храма Потала. Теперь, в слабом свете звезд, грубые лозунги китайцев растворились в темноте и стали не видны. Прожектор, установленный над Священными Гробницами, злобным взглядом окинул долину Лхасы. Монастырь Чакпори, моя Школа Медицины, выглядел пустынным и заброшенным. С его башни донеслись обрывки непотребной китайской песни.

Некоторое время я пребывал в глубоком созерцании. Неожиданно Голос произнес:

— Брат мой, теперь ты должен удалиться, ибо ты долго отсутствовал. Поднимаясь, оглянись хорошенько вокруг.

Я начал медленно подниматься, раскачиваясь, словно пушинка на своевольном ветру. Взошла луна, заливая долину и горные вершины прозрачным серебристым светом. Я с ужасом увидел древние монастыри, разбомбленные и обезлюдевшие, где повсюду были разбросаны никому больше не нужные убогие пожитки. Сваленные в беспорядочные кучи не погребенные трупы хранил от разложения вечный холод. Одни сжимали в руках молитвенные колеса, с других была содрана одежда, а тела изорваны в кровавые клочья взрывом бомбы или осколками металла. Я увидел уцелевшее Священное Изваяние, чей взгляд, казалось, был полон сострадания к впавшему в кровопролитное безумие человечеству.

На скалистых утесах, где отшельничьи пещеры прижимались в нежных объятиях к горным склонам, я видел одно убежище за другим, разоренные завоевателями. Отшельники, годами пребывавшие во мраке уединения в стремлении к духовному совершенству, мгновенно ослепли, когда солнечный свет вторгся в их кельи. Почти у каждого разрушенного убежища лежал мертвый отшельник и рядом с ним его преданный друг и слуга.

Больше у меня не было сил смотреть. Резня? Бессмысленное убийство ни в чем не повинных, беззащитных монахов? Какая от этого польза? Я отвернулся и попросил тех, кто меня направлял, удалить меня с этого кладбища.

Задача моей жизни, как я это знал с самого начала, была связана с человеческой аурой, тем излучением, которое полностью окружает тело человека. Переливы ее цветов указывают Адепту (Посвященному), честен человек или нет. По цветам ауры можно определить характер недуга больного человека. Все, должно быть, замечали в туманный вечер сияние вокруг уличного фонаря. Кому-то, возможно, даже приходилось изредка видеть «коронные разряды» вокруг проводов высокого напряжения. Так вот, человеческая аура в какой-то мере на это похожа. Она показывает жизненную силу человека. В старину художники изображали сияние или нимб над головами святых. Почему? Потому что они видели ауру этих людей. С момента публикации моих первых двух книг, мне начали писать люди со всего света, и кое-кто из этих людей тоже видит ауру.

Многие годы назад некий доктор Килнер, проводивший исследования в Лондонском госпитале, обнаружил, что при определенных условиях может видеть ауру. Он написал об этом книгу. Медицинская наука не была готова к такому открытию, и все, что было им обнаружено, подверглось замалчиванию. Я тоже на свой лад провожу исследования и зримо представляю себе инструмент, который поможет любому медику или ученому видеть ауру другого человека и вылечить «неизлечимые» недуги с помощью ультразвуковых колебаний. Деньги, деньги, в этом все дело. Исследования всегда требовали больших расходов!

А теперь, размышлял я, они хотят, чтобы я взялся за еще одну задачу! За смену телесной оболочки!

У меня за окном раздался оглушительный треск, потрясший весь дом до основания. О, — подумал я, — железнодорожники опять переводят стрелки. Теперь тишины еще долго не будет. На реке, словно корова, потерявшая теленка, скорбно прогудел грузовой пароход, уходящий в рейс по Великим озерам, а издалека эхом донесся ответный гудок другого парохода.

— Брат мой!

— Голос пришел ко мне снова, и я поспешно сосредоточился на кристалле. Старцы по-прежнему сидели вокруг Престарелого Патриарха. Теперь они выглядели усталыми, точнее даже было бы назвать их состояние крайним измождением, ибо они отдали много энергии, чтобы сделать возможным это импровизированное путешествие.

— Брат мой, ты ясно видел, в каком состоянии находится наша страна. Ты видел тяжкую десницу угнетателей. Перед тобой поставлена четкая задача, даже две задачи, и к славе нашего Ордена ты можешь преуспеть в обеих.

Усталый старец казался озабоченным. Он знал, как знал это и я, что я без урона для собственной чести могу отказаться от этой задачи. В свое время я был весьма превратно понят из-за лживых россказней некоей враждебно настроенной ко мне группы. Тем не менее я был очень сильным ясновидцем и телепатом. Астральные путешествия для меня были легче, чем прогулки пешком. Писать? Ну да, люди могли читать написанное мною, и даже если не все могли в это поверить, то поверили бы те, кто в достаточной мере развит, и познали бы таким образом истину.

— Брат мой, — тихо произнес Старец, — даже если неразвитые, непросвещенные люди сочтут твои труды вымыслом, все равно достаточная доля Истины проникнет в их подсознание и — как знать? — малое зернышко истины, возможно, прорастет в их нынешней или будущей жизни. Как сказал сам Великий Будда в притче о Трех Колесницах, цель оправдывает средства.

Притча о Трех Колесницах! Какие живые воспоминания пробудила она во мне! Как хорошо я помню уроки моего любимого Наставника и друга Ламы Мингьяра Дондупа в монастыре Чакпори…

Старый монах-врач старался рассеять страхи тяжело больной женщины с помощью безобидной «белой лжи». Я, тогда еще молодой и неопытный, со школярской самоуверенностью выразил возмущенное удивление тем, что монах говорит неправду даже перед лицом смерти. Мой Наставник подошел ко мне со словами:

— Пойдем в мою комнату, Лобсанг. Нам полезно будет заглянуть лишний раз в Писание.

Он улыбнулся мне с теплой, доброжелательной аурой удовлетворенности, повернулся и повел меня в свою комнату высоко наверху, откуда видна была вся Потала.

— Чай и индийские закуски, да, нам надо подкрепиться, Лобсанг, ибо с едой ты сможешь переварить информацию.

Монах-слуга, встретивший нас у входа, вскоре появился без вызова с моими излюбленными лакомствами, которые я получал благодаря расположению моего Наставника.

Некоторое время мы сидели, ведя неспешную беседу, вернее, говорил я, не отрываясь от еды. Затем, когда я покончил с едой, уважаемый Лама сказал:

— У каждого правила есть свои исключения, Лобсанг, и всякая монета или жребий имеет две стороны. Будда много беседовал со своими друзьями и учениками, и многое из сказанного им было записано и сохранено. Есть одна история, которая очень подходит к нашему случаю. Я тебе ее расскажу.

Он устроился поудобнее, прокашлялся и продолжал:

— Это история о Трех Колесницах. Названа она так потому, что в те времена колесницы пользовались у мальчиков большой популярностью, так же как в наши дни популярны ходули и индийское печенье. Будда беседовал с одним своим учеником по имени Шарипутра. Сидя в тени огромного индийского дерева, они беседовали о правде и лжи и о том, как иногда достоинства первой перевешиваются благими целями последней.

И Будда сказал: «А теперь, Шарипутра, рассмотрим случай с очень богатым человеком, настолько богатым, что он мог позволить себе удовлетворить любой каприз своей семьи. Это старик, живущий в большом доме и имеющий много сыновей. С самого их рождения он делал все, чтобы уберечь их от опасности. Им была неведома опасность, и они никогда не испытывали боли. Однажды этот человек покинул свой дом и поместье и отправился по делам в соседнюю деревню. Возвращаясь, он увидел в небе клубы дыма. Он прибавил шагу и, приблизившись, у видел свой дом в огне. Полыхали все четыре стены, горела крыша. А сыновья его все еще играли в доме, ибо не осознавали опасности. Они вполне могли бы выбраться наружу, но им была неведома боль, ибо их от всего оберегали; они не понимали, что огонь опасен, потому что прежде видели огонь только на кухне.

Человек этот сильно встревожился, не зная, как он один сможет проникнуть в дом и спасти всех сыновей. Даже войдя в дом, он, возможно, успеет вынести одного, но остальные подумают, что все это игра и не тронутся с места. Среди них были совсем еще малыши; бродя по дому, они могли зайти прямо в огонь, которого не были приучены бояться. Отец подошел к двери и позвал их, говоря: — Мальчики, мальчики, выходите. Выходите сейчас же.

Но мальчики не желали повиноваться отцу, они хотели играть и предпочли сгрудиться в глубине дома, подальше от нарастающего жара, причины которого не понимали. Тогда отец подумал: «Я хорошо знаю моих сыновей, знаю до мелочей все различия их характеров, все тонкости их нрава; я знаю, что они выйдут лишь тогда, когда подумают, что здесь их ожидает какая-нибудь выгода или новая игрушка». И он снова подошел к двери и громко позвал: «Мальчики, мальчики, выходите, выходите сейчас же. У меня за дверью для вас припрятаны игрушки. Колесницы с воловьей упряжкой, с козьей упряжкой и одна колесница быстрая, как ветер, ибо в нее запряжен олень. Выходите скорее, иначе вы их не получите».

И мальчики, не страшась огня, не страшась полыхающих стен и крыши, а боясь только остаться без игрушек, гурьбой бросились наружу. Они примчались наперегонки, пыхтя и толкаясь, каждый стремился первым добраться до игрушек, чтобы выбрать себе лучшую. И как только последний выбежал из дома, горящая крыша рухнула в туче искр и обломков.

Но мальчики, не обратив никакого внимания на опасность, которой только что избежали, подняли громкий крик: «Отец, отец, где же игрушки, которые ты нам обещал? Где эти три колесницы! Мы так спешили, а их нет. Ты же обещал, отец».

И отец, богатый человек, для которого потеря дома не была слишком тяжким ударом, увидев своих сыновей в безопасности, поспешил купить им игрушки, те самые колесницы, зная, что его хитрость спасла жизнь сыновьям».

Будда обратился к Шарипутре и сказал: Итак, Шарипутра, разве не была оправданной эта хитрость? Разве невинную уловку отца не оправдал конечный результат? Не знай он так хорошо своих сыновей, их поглотило бы пламя.

И Шарипутра обратился к Будде и сказал:

— Да, о Учитель, цель вполне оправдала средства и принесла лишь добро».

Лама Мингьяр Дондуп улыбнулся и сказал:

— Ты три дня просидел у ворот Чакпори, ты думал, что тебе отказано в приеме, а мы тебя испытывали, и это средство в конечном счете себя оправдало, ибо ты делаешь успехи в науках.

Я тоже применяю «средство, которое в конечном счете оправдает себя». Я пишу вот это, мою правдивую историю, — хотя и Третий глаз, и Доктор из Лхасы тоже абсолютно правдивы — с тем, чтобы в дальнейшем я мог продолжить свой труд по ауре. Такое множество людей задавало мне в письмах вопрос, почему я пишу, что я решил объяснить: я пишу правду для того, чтобы люди на Западе узнали, что Душа человека есть нечто большее, чем все эти спутники или падающие при запуске ракеты. Рано или поздно Человек отправится к другим планетам с помощью астральных путешествий, как это делал я! Но Человек Запада никогда не будет на это способен, пока думает лишь о собственной выгоде, собственной карьере, не обращая внимания на права других людей. Я пишу правду с тем, чтобы впоследствии иметь возможность выдвинуть идею человеческой ауры. Вы только подумайте (а это непременно сбудется): входит пациент в кабинет врача. Не считая необходимым вдаваться в расспросы, доктор достает специальный фотоаппарат и делает снимок ауры пациента. Спустя минуту заурядный практикующий врач, отнюдь не ясновидец, держит в руках цветную фотографию ауры больного. Он изучает расположение полос, оттенки цветов подобно тому, как психиатр изучает запись колебаний головного мозга душевнобольного человека.

Сравнив цветной снимок с эталонными таблицами здорового человека, врач прописывает курсы лечения ультразвуком и в цветовом спектре, которые должны исправить отклонения в ауре больного. Рак? Он будет излечен. Туберкулез? И на него найдется управа. Смешно? Но ведь еще совсем недавно смешно было подумать о передаче радиоволн через Атлантику. «Смешно» было представить себе полет со скоростью более сотни миль в час. Утверждалось, что человеческое тело не выдержит такого напряжения. «Смешно» было думать о полетах в космос. А обезьяны уже летали. Так и эта моя «смешная идея. Я видел ее в действии!

Снаружи в мою комнату прорвался шум, возвращая меня к настоящему. Шум? Грохочущие на стрелках поезда, рев пронесшейся мимо пожарной машины и громкая болтовня людей, стекающихся к ярким огням местного увеселительного заведения. «Позже, — сказал я себе, — когда стихнет весь этот жуткий грохот, я воспользуюсь кристаллом и скажу Им, что сделаю, как Они просят».

Растущее внутри меня «ощущение тепла» подсказывает, что «Они» уже знают и рады этому.

Итак, вот она, правда, как мне и было указано, «История Рампы».