Птица, «поющая ночью о смерти»

Птица, «поющая ночью о смерти»

История рассказанная ульяновцем Алексеем Фомичом Ветровым, настолько невероятна, что верится в неё с трудом. Но это сущая правда.

— С 1944 по 1946 год мне пришлось работать в качестве десятника в одном из лагерей Полярного Урала.

Наш лагерь, который как и многие другие, являлся смешанным — уголовники и «враги народа», сидевшие по 58-й статье, содержались вместе. Выживали здесь немногие: проходил месяц, второй, и в зоне становилось заметно меньше людей, пока не приходил новый состав с «пополнением».

Помимо заключённых в лагере работали военные строители и мы — вольнонаёмные. Таких, как и я, «вольняг», насчитывалось около двух десятков. Что строили? Первое время возводили временное жильё для вновь прибывающих зэков, военных и вольнонаёмных, которые сначала размещались в палатках с печками. Когда заканчивали бараки, в них вселялись военнослужащие и вольные, несколько позже нас переселили в специальные «финские» домики, а зэки из палаток переселялись в бараки, но… за колючей проволокой. Позже, когда с жилищным вопросом покончили, в моё распоряжение отдали три бригады зэков, мы рыли котлованы, делали шахты и бетонировали последние. Для чего именно — не сообщали: поражала глубина котлованов и шахт! Потом над теми создавалось множество перекрытий — вероятно, строились сверхсекретнейшие подземные военные коммуникации. Однако для чего они предназначались — оставалось лишь догадываться: только спустя годы узнал, что многие из построенных шахт предназначались для… стратегических ракет! Удивительно: ракет в те годы у нашего государства не было, а шахты мы предусмотрительно строили…

Урки — воры и бандиты, откровенно и вызывающе отлынивали от работы, в чём им столь же откровенно потворствовал конвой. Другое дело «враги народа»… Замечу, на стройке смерть для заключённых не являлась редкостью: за один год в трёх моих бригадах погибло пять человек, не считая людей, умерших от истощения! Помимо этого на стройках зэки часто сводили личные счёты — замуровывали своих же дружков или «проштрафившихся» в бетон. Когда смесь высыхала, а схватывалась она за 12 часов — замечу применялся состав марки 600 — долби не долби… бесполезно. Этим и пользовались зэки: случалось, тело погружали в бетон лишь по грудь, предварительно связав и заткнув рот, чтобы бедняга не кричал, иногда убивали, и всегда для надёжности прикрепляли за ноги цепью. Вытащить тело из затвердевшего бетона не представлялось возможным, поэтому, бывало, выступающие и замёрзшие части человеческих тел… отпиливали или отрубали, но последнее случалось чрезвычайно редко и чаще зэки делали «саркофаги». Для приговорённого перед погружением в бетон делали опалубку над головой, чтобы не умирал подольше, и… замуровывали.

Уголовникам многое в зоне было под силу, а управлял лагерем авторитет по имени дядя Ваня.

Однажды я увидел его: маленький, щупленький и очень сутулый. Человек как человек, но считался вором в законе, и его мнение для лагерников считалось неоспоримым, впрочем, и лагерное начальство не брезговало помощью авторитета: во-первых, уголовники поддерживали порядок в зоне, уверяла «охра», во-вторых, без разрешения дяди Вани ни одна бригада не выходила на работу, а если заключённых выгоняли силой, те только саботировали производственное задание.

Чтобы заставить зэка трудиться в праздники, лагерное начальство снова обращалось к дяде Ване, и если он не давал добро, тогда… никто ничего не мог поделать. Однако когда в лагере появились первые заключённые из числа «фронтовиков», отношение к зэкам резко изменилось…

Лагерному начальству словно вдруг стало стыдно за творимый им произвол. Даже умерших стали хоронить в могилах, да и блатота присмирела. Понятно, эти люди прошли фронт, многие — фашисткие концлагеря, повидали такое, что не нюхали ни лагерное начальство, ни конвоиры, а уж тем более блатные. У них даже отношение к смерти было какое-то иное, охрана прозвала их «фронтовиками», урки — «фашистами». Они полностью заняли один из бараков, держались дружно, и от охотников до чужих посылок из дому — урок, «полуцветных», «шакалов» отбивались организованно — палками. Но как-то случилось, что одного из «урок» вскоре нашли возле «фашисткого» барака с ножевой раной в груди. Урки выставили претензии «фронтовикам», и в лагере состоялась сходка воровских авторитетов с дядей Ваней во главе и «фронтовиков». Стороны обговорили сферы влияния и на том расстались, но… лагерное начальство, поддерживающее воров, тайно подначивало урок на расправу с «фронтовиками», да и дядя Ваня, как можно было догадаться, не смирился с ущемлением его неограниченной власти в лагере, и однажды произошло следующее: уголовный авторитет, подначиваемый лагерным начальством, организовал… побег, в котором принял участие один из «фашистов». Зачем? Предположу — для развязывания репрессий против «фронтовиков» и «врагов народа». (Забегая вперёд, отмечу: дядя Ваня явно перестарался, но зато я впервые узнал о страшном и таинственном обитателе северных лесов с очень длинным названием: «птица, поющая ночью о смерти».)

Случились описываемые события в конце весны, в год победы в Великой Отечественной войне, и первопричиной произошедшего считаю буквально фанатическую преданность начальника лагеря подполковника Зубило футболу.

По воскресным дням на небольшом лагерном стадионе он организовывал футбольное шоу и победителей награждал ящиком чая.

Приводил Зубило на футбольное зрелище и своего сына — шестнадцатилетнего паренька.

С некоторых пор на скамейке, во время перерывов рядом с мальчишкой иногда замечали одного зэка из числа урок по кличке Писарь. Парень, на лет семь старше по возрасту сына начальника лагеря, отбывал срок за многочисленные кражи, грабежи и хулиганства. Он садился возле Зубило-младшего и что-то нашёптывал мальчишке на ухо, подросток заразительно смеялся и рассматривал собеседника расширенными глазами. Всегда насторожённые и внимательные зэки подтрунивали над Писарем, спрашивая: «Ты сыночка начальника лагеря охмуряешь, что ли?» Тот лишь загадочно улыбаясь, отмалчивался. И вдруг сын начальника лагеря исчез!

«Охра» облазила посёлок, зону и лагерь, но мальчишку не нашли. Подполковник не спал всю ночь, а утром под дверью своего кабинета на полу обнаружил письмо примерно следующего содержания: «Уважаемый гражданин начальник! Судьба вашего сына в ваших руках. Пока с мальчиком ничего страшного не случилось и, будем надеяться, не случится, но Вам нужно исполнить нашу просьбу. Мы слышали: в посёлок пришла цистерна со спиртом. Так вот, мы очень хотели сделать дегустацию — выпить по 100 граммов наркомовских! Для этого вам нужно закачать пожарную машину спиртом, завести на зону и оставить возле штаба. Если вы этого не сделаете, судьба Вашего сына решится не в лучшую сторону. Машина должна быть на зоне в двадцать один ноль-ноль, ни раньше ни позже. Надеемся, разум подскажет Вам правильное решение. Полторы тонны спирта за жизнь Вашего сына цена умеренная. Всего вам доброго. С приветом, Ваши воспитанники».

Начальник лагеря остолбенел: «100 граммов наркомовских» — идиома насторожила и ассоциировалась в сознании с… «фронтовиками»! Следовательно, размышлял Зубило, ультиматум прислали не уркаганы, а… «фашисты»? Первым желанием подполковника было построить всех до одного «врагов» на плацу и… расстреливать десятками из пулемётов: вначале каждого десятого, потом девятого, восьмого, пока не признаются… Однако он отказался от своей чудовищной затеи, испугавшись за сына — мальчик может пострадать от рук неизвестных мерзавцев!

На землю опускались сумерки, когда ровно без пяти девять ворота вахты распахнулись и на зону, переваливаясь с боку на бок, словно квочка, заехала пожарная машина и остановилась возле штаба; шофёр и начальник лагеря покинули кабину и вошли внутрь помещения. Неожиданно, словно из-под земли, возле машины появились два зэка: у первого от волнения перехватило дыхание, а у второго от страха стучали зубы, первый напутствовал второго: «Ну что, Митя, пожалуй, пора! Если что, то кричи изо всех сил, что в машине спирт и в суматохе беги!»

Позже выяснилось, что Писарь когда-то работал в пожарной охране и в премудростях управления техникой был искушён. Он открутил кран и, намочив под струёй спирта сложенную газету, чиркнул зажигалкой и зажёг. Увидев вспышку синего пламени из окна своего рабочего кабинета, начальник лагеря, заподозрив неладное, выбежал на улицу, но… опоздал! Писарь успел включить зажигание, нажал на стартёр, машина рванулась с места, а его подельник, стоя наверху у вращающегося брандспойта с полыхающим факелом в руке после возгласа: «Митька зажигай!» — поджёг струю спирта, ударившего из брандспойта…

С вахты выбежало несколько офицеров и устремилось к машине, но… мощная струя горящего спирта не только осветила сумерки, но и ударила в стены штаба и… деревянное здание вспыхнуло. Машина развернулась, и горящая струя, сбив с ног бегущих офицеров, переметнулась на вахту и центральную вышку — солдат, стоящий на ней, бросил автомат и огненным шаром скатился но лестнице. Машина тем временем, взревев мотором, врезалась в ворота, разнеся последние вдребезги, и, разбрызгивая горящий спирт, устремилась в темноту. Вслед пожарной машине затрещали автоматные очереди, у рабочей зоны машина остановилась, и солдаты, перепрыгивая через горящие лужи, бросились к ней, но через минуту, извергнув из себя столб огня, она помчалась по узкой лежнёвке и исчезла за вековыми пихтами…

На зоне полыхал пожар, горели штаб, в котором хранились документы и дела осуждённых, центральная вахта, дорога, люди. Суматоха, паника, никто не мог разобраться в произошедшем. Солдаты выкатили из гаража «виллис» и хотели броситься в погоню, но дорога, облитая спиртом, казалась огненной рекой — ехать по ней не представлялось возможным, а машина беглецов тем временем, повалив по дороге телеграфной столб — лишая лагерь связи, устремилась дальше в лес… по лежнёвке, не жалея ни рессор, ни двигателя.

…В лагере всю ночь воевали с пожаром: солдаты тушили вахту и штаб, рискуя жизнью, ныряли в горящий дом и вытаскивали из него пачки документов и складывали на улице, а заключённые, гогоча: «Навели шороху ухари!», чтобы пламя не перекинулось на бараки, обливали их дощатые стены водой. Телефонная связь с другими посёлками не работала, рация, которая находилась в штабе, сгорела — связи с внешним миром никакой! Охрану усилили, на каждой вышке теперь стояло по два солдата, а у разбитых ворот выставили ручные пулемёты. Лишь к утру, когда пошёл дождь, пожар начал утихать, тогда и проверили численность заключённых, не досчитались пятнадцати человек, и начальник охраны поднял в ружьё две роты и направил на секретные точки, приказав перекрыть дороги и тайные тропинки, и живыми или мёртвыми к вечеру доставить беглецов в лагерь. Солдаты запрыгнули в машины и разъехались в разные стороны выполнять приказание.

Вместе с ними поехал и бывший зэк, уже отсидевший свой срок, «вольняга» сорокатрёхлетний охотник-эвенк Василий Виноградов. Василий сел в начале 30-х годов. Что же инкриминировали эвенку? Наверное, современному человеку история охотника-северянина покажется невероятной и напоминающей анекдот про чукчу. Идёт геолог по тайге, встречает чукчу, тот спрашивает: «Ты кто?» Геолог отвечает: «Начальник партии». Чукча отбежал метров на пятьдесят, прицелился, выстрелил ему в спину и говорит: «Чукча знает, кто Начальник партии!»

У Василия получилось немного иначе. Встретив в тайге усатого человека и узнав, что это «начальник партии», он очень удивился и переспросил осторожно: «Какой?» На что геолог без всякой задней мысли ему ответил: «Самой главной!» Василий очень удивился и когда сдавал меховые шкурки в заготконторе, рассказал про встречу и по неграмотности похвастался, дескать, самого главного Начальника большевистской партии в тайге повстречал и лично с ним разговаривал, а кто-то утверждает, будто Сталин из Москвы носу не кажет! Неизвестно, кто из земляков Василия довёл эти слова промысловика до ушей местного особиста, только молодой охотник вскоре «загремел» на целые десять лет за колючую проволоку.

Работал эвенк на строительстве дорог и немножко в рудниках. Зэки считали его не совсем нормальным, и потому тот держался в сторонке от всех: разумеется, Василию было нелегко, но он сумел выжить, а когда закончился срок, вначале уехал к себе домой, но спустя месяц вернулся в посёлок и попросился на проживание… Почему эвенк решил жить в посёлке при лагере? Объяснил особисту: пока сидел, семья его в первую же зиму погибла от голода и холода — теперь дома у него нет и жить он хочет в посёлке… Начальство пошло навстречу бывшему зэку и оставило при лагере. Кормился Василий охотой, продавая, а иногда и обменивая на продукты и водку меховые шкурки, добытые в тайге. Временами, хотя и чрезвычайно редко, когда случались побеги, его привлекали к поискам беглецов вместе с солдатами, последние уверяли: Василий лучше иной розыскной собаки будет…

…Двое суток лагерь жил на осадном положении — на вышках усиленные караулы с пулемётами, на работу в эти беспокойные дни никого из зэков не выводили. Сколько так продолжалось бы, неизвестно, но вскоре у центральных ворот лагеря остановилась машина и из неё вышел как раз тот беглец, которого Писарь называл Митькой. На шум работы автомобильного мотора из дежурного помещения вышел начальник лагеря: увидев беглеца, он прорычал что-то матерное, свалил тщедушного зэка ударом кулака и принялся пинать, приговаривая: «Где мой сын, мерзавец? Убью!» Наконец охранникам удалось-таки отбить паренька, и, вытирая кровь с разбитого лица, тот признался, что ничего не знает о сыне подполковника, и рассказал, почему вернулся.

Оказывается, Писарь проиграл в карты… «выходной»! Сие означало, что ему предстояло организовать побег. С какой целью? Пока беглец не будет возвращён в лагерь, зэков на работу не выведут — это и называлось на блатном жаргоне «выходным». Однако в дело вмешался сам дядя Ваня и приказал привлечь к побегу любого «глупого фраера», подчеркнув: обязательно из числа… «фронтовиков» или вообще «врагов».

Законный вопрос, зачем подобное понадобилось авторитету? Оставалось лишь догадываться, хотя наметилась следующая тендеция: старый волк дядя Ваня не хотел делить свою неограниченную власть с «фронтовиками» и пожелал, хотя бы таким образом обратить внимание лагерного начальства на недостойное поведение «врагов Родины». Писарю дали месяц на организацию побега, и он нашёл «врага» по имени Митька. Следует отметить, что второй беглец «фронтовиком» практически не являлся: с голодухи, будучи ещё подростком, пошёл служить к немцам в полицию, за содеянное, не взирая на явку с повинной, получил под завязку: «четвертак» — 25 лет! Митьке-полицаю Писарь и предложил бежать.

Митька вначале принял предложенное за шутку, поинтересовался: «Подкоп что ли делать»? Инициатор побега лишь усмехнулся зловеще, пояснил, что подкопы делают только идиоты, а он намерен уходить с музыкой, фейерверком, на глазах у охры и самого начальника лагеря, и ни одна сволочь не то что стрельнуть, остановить не посмеет! Гарантировал успех задуманного на двести процентов, хотя и понимал — придётся попотеть: до оживлённой транспортной магистрали предстояло пройти более четырёхсот километров по тайге… Разве таковое под силу человеку? Человеку не под силу, а на машине… пожарной! А дальше произошло всё то, о чём уже говорилось ранее.

Выехав из лагеря, подельники со смехом делились впечатлениями: «Наша взяла! Охровцы подумали, с алкашами дело имеют! Ха-ха-ха! Надолго теперь они запомнят наш фейерверк!»

Однако далеко беглецам уехать не удалось: через час начал накрапывать дождь, превращая дорогу в непроходимое месиво, и машина, на одном из поворотов соскользнув с лежнёвки, забуксовала и плотно села на брюхо; дальше беглым зэком предстояло двигаться только пешком… более трёхсот километров. Писарь взял торбу с продуктами и деньгами, а Митьке досталась тяжёлая канистра со спиртом, и оба припустились бегом по тайге не разбирая дороги… Дождь кончился перед рассветом, и на тайгу опустился густой туман, оба вымокли до костей и продрогли, поэтому и решили сделать привал. Наскоро перекусив и запив сухари и сало спиртом, развели костёр и, просушив одежду, завалились спать. Проснувшись, быстро перекусили и продолжили супермарафонский забег…

Митька заметил — подельнику было значительно легче бежать: с рюкзаком, наполненным припасами, за плечами и мешком денег в руках тот передвигался быстро, а он с тяжёлой канистрой постоянно отставал. Писарь нервничал, подгонял, пугал погоней, но темпа не снижал, правда, через каждые десять — пятнадцать километров объявлял привалы — полежат зэки с полчаса на таёжной траве и снова в дорогу. К четырём часам дня Митька окончательно выдохся, чем чрезвычайно раздражал напарника, и на очередном привале тот не дал ему ни крошки — последний возроптал, и дело закончилось воспитательным процессом: избиением лжефронтовика. От побоев парень потерял сознание и очнулся лишь к вечеру, тогда и услышал от спутника, что кормить его никто не собирается, потому что он не полноправный член команды, а… «барашек»!

Парень чрезвычайно удивился, спросил, разве возможно такое? Услышал в ответ: «Дурень! Если я надумаю тебя слопать, а я тебя в любом случае слопаю, но ты пока мне нужен. Буду в день по сухарику давать — дойдёшь до центральной магистрали, твоё счастье. Нет, значит, судьба такая!»

Когда Писарь уснул, Митька осторожно открыл канистру со спиртом, бесшумно приблизился и принялся поливать спящего, но тот проснулся, вскочил с громкими ругательствами и бросился на товарища. Лжефронтовик упал нападавшему под ноги, и Писарь попал аккурат в горящий костёр: по лесу прокатился вопль, живой факел высветил поляну, и горящий человек повторно атаковал подельника. Обороняясь, Митка отмахивался канистрой, тогда Писарь, пытаясь погасить пламя, забегал вокруг лиственницы, но, не сумев сбить огонь и обезумев от боли, отбежал и плюхнулся в болото и начал тонуть.

Убедившись, что подельника ничто не спасёт, Митька, забросив за спину торбу с едой, прихватил мешок с деньгами и, спасаясь от пламени, направился в тайгу…

Шёл не разбирая дороги, и в конце концов вышел на один из секретных таёжных постов, откуда его вкупе с другими зэками, «потерявшимися в тайге во время пожара», отправили в лагерь.

…Сын начальника лагеря вернулся домой через несколько дней в целости и сохранности, более того, по-прежнему розовощёкий и пышущий здоровьем, хотя несколько взволнованный и задумчивый. Он пришёл к отцу в домик.

Мальчишка ни разу не видел отца плачущим, и, сообразив, что в его отсутствие произошло нечто экстраординарное и непоправимое, заплакал сам, повинился и признался: он искал клад! «Какой клад?» — ничего не понимая, переспросил отец. Мальчик рассказал необыкновенную историю. Оказывается, Писарь доверил ему страшную тайну, рассказав, где зарыл два миллиона денег, предложил съездить, найти клад и привезти его в лагерь, пообещал, что привезённое поделят с пареньком пополам. Что мог сказать отец? Лишь вздохнуть с сожалением: «Эх, сын, сын, какой же ты глупый…»

Открывая «великую» тайну и отправляя паренька в окрестности Свердловска, Писарь вначале заставил его дать честное слово и пообещать исполнить просьбу. У парня от грандиозности суммы, разумеется, не только дыхание спёрло, а и голова закружилась — миллион рублей, сказочное богатство!

Мальчишка едва не захлебнулся слюнями от восторга и поклялся никому ничего не рассказывать, а когда зэк начертил план, объяснил, как добраться до места, и… дал пареньку на дорогу денег, — все сомнения покинули его окончательно и тайком от отца он уехал откапывать сокровища…

Уркаган просчитал ситуацию до мелочей: парень вернётся не раньше чем через неделю, а он тем временем провернёт задуманное дело: организует для своих кредиторов «выходной», а если ещё и повезёт — обретёт свободу!

…Поисковая группа, высланная в тайгу на поиски трупа Писаря, как ни странно не нашла тела в указанном Митькой месте: обнаружила лишь обгоревшую канистру. Но, проехав по тайге несколько километров от места трагедии, поисковики наконец нашли труп беглеца в слегка обгоревшей одежде. Странным показалось, что умерший лежал в противоестественной позе — будто перед смертью крутился по земле от чудовищной боли, а на лице застыло выражение, словно беглец задыхался. Находившийся в поисковой группе охотник чрезвычайно помрачнел и посоветовал офицеру как можно скорее уезжать отсюда.

Самое замечательное произошло позже, когда труп доставили в лагерь и врач, осмотрев ожоги, полученные погибшим, с удивлением определил травмы как несмертельные. Сам собой вставал вопрос: от чего умер зэк?

Причина смерти Писаря оставалась загадкой до конца недели, пока не произошло новое, более страшное и необычное событие, и виноватым в произошедшем оказался, в первую очередь, лагерный авторитет дядя Ваня, не успокоившийся и жаждавший реванша…

Прошла неделя, однако как заключённые, так и лагерное начальство, чувствовали — урки не смирились и что-то готовят.

Среди «фронтовиков» умом, энергией, силой выделялся зэк по кличке Капитан, который и стал «авторитетом» у «фронтовиков». Но однажды Капитан бесследно пропал, и… нашли его тело лишь через несколько суток в одном из медных отвалов, возле заброшенного рудника. При обследовании трупа обнаружили ножевые раны — не сумели урки чисто сработать! После смерти Капитана блатные озверели, стали нападать на всех «врагов народа», словно истребить стремились: избивали и резали, отбирали одежду, пайки и деньги, а лагерное начальство дало указание охране: что бы ни произошло между урками и «фронтовиками», — не вмешиваться!

Правда, однажды произошло событие, явившееся катализатором более страшных и необычных дел.

В один из весенних дней заключённых гнали огромной колонной под конвоем на работу: всё обыденно — лай охровских собак, инструктаж перед выходом из зоны, заканчивающийся стрельбой без предупреждения, но… Скорее из желания напомнить, кто в лагере главный, вдоль колонны на открытой машине, без охраны, по ходу движения заключённых ехал начальник лагеря подполковник Зубило. Происшедшее дальше поразило не только охранников и нас, вольнонаёмных, шедших на работу рядом с колонной, но и видавших виды заключённых! Прямо на наших глазах, практически мгновенно — никто из конвоя не успел ни выстрелить, ни скомандовать — один из зэков выбежал из колонны и, взобравшись на борт машины, прыгнул в кузов, где сидел начальник лагеря. В лучах утреннего солнца отчаянно сверкнула заточка, и зэк попытался нанести смертельный удар подполковнику! Последний, защищаясь, закрылся рукой, и заточка, пропоров ладонь, не достигла намеченной цели. Наверное, из-за ранения подполковник не смог удержать нападавшего, и, стремглав покинув кузов машины, в следующее мгновение зэк растворился в колонне заключённых!

Как только подполковнику оказали первую помощь и перевязали пробитую длань, стали выяснять, кто из зэков покушался на жизнь начальника лагеря. Зубило потребовал указать виновного, на что колонна ответила презрительным молчанием, и… репрессии последовали незамедлительно: заключённых загнали в болото и опять предложили выдать виновника беспорядков, в ответ — гробовое, презрительное молчание. Прозвучала команда конвоя: «лечь!» Зэки подчинились и легли в болото, кто-то, опасаясь захлебнуться, не лёг, а сел на корточки и… раздались выстрелы; правда, по правилам солдаты должны были стрелять над головами, предупреждая, но… на сей раз охровцы нарушили инструкции. Стреляли по головам, торчащим, словно кочки из болотной жижи! Последовала новая команда «встать!», за ней снова — «лечь!», потом «встать!», и так до бесконечности!

Наконец заключённый, покушавшийся на жизнь начальника лагеря, вышел к охранникам. Ему прошили автоматной очередью ноги и увезли в неизвестном направлении. Колонну новой командой подняли из болота, а тех, кто не сумел её услышать, потому что был мёртв, зэки за руки и за ноги вытаскивали из болота и складывали штабелем возле дороги, когда подъехала бортовая машина, в неё покидали трупы — кузов наполнился доверху, и тут же увезли. Бог мой, это жуткое зрелище у меня до сих пор перед глазами…

На следующий день по лагерю пошёл слух, будто на начальника лагеря Зубило покушался кто-то из «фронтовиков». В знак протеста и показывая своё презрение к «изменникам Родины», дядя Ваня запретил «честным уркам» выходить из зоны на работу, и работали в этот день только «враги», однако когда они пришли с работы вечером — их не накормили ужином: урки-повара отказались готовить для «врагов шулёмку», вот тогда и начался бунт!

Все попавшее под руки и могущее послужить оружием: металлические вилки, ножи, угольники, арматура — превратилось в копья, пики, сабли, топоры и… грянул рукопашный бой! Две армии — уголовников и «врагов» сметали на своём пути буквально всё, и единственный лозунг, который выдвинули «фронтовики», звучал несколько необычно и диковато: «Долой временное правительство!»

Быстро стемнело, и вечером, в темноте — прожектора были выключены — начался финальный этап битвы: «фронтовики» и «враги народа» перешли в наступление. Вооружённые кто и чем мог — от дрынов до колунов и топоров — они двинулись к бараку, где жила «элита» блатных. Увидев ярость нападавших, блатные сбежались в этот барак со всего лагеря и заперли дверь изнутри, но те принялись рубить дверь топорами и вскоре разнесли её в щепы. Несколько человек забежали внутрь, но их посадили на ножи и вытолкнули на улицу, а остатки двери уркаганы забаррикадировали изнутри столами, табуретками и тумбочками.

Тогда у кого-то из нападавших возникла идея поджечь барак. Принесли несколько вёдер солярки и, облив барак, запалили. Сухое дерево вспыхнуло, словно солома, и стало видно мечущихся внутри людей, послышались ругань и угрозы, и, задыхаясь от дыма, блатные не выдержали, и несколько человек выскочили на улицу: их изрубили в куски и пошвыряли в горящий барак. Другие осаждённые, поняв, что выхода нет, выскочили наружу и встали полукругом: у некоторых было по два ножа, однако этот маневр не остановил разъярённых «фронтовиков»: толпа забросала вышедших поленьями и топорами, и авторитеты, пытаясь спастись, бросились вроссыпную, намереваясь уйти поодиночке.

Кто-то кинулся в сторону вахты, стремясь найти защиту у солдат, но охранники, предупреждённые о «разборке», держали оружие наготове и ответили несколькими пулемётными очередями, а цепь солдат, охраняющих КПП, положила бегущих людей автоматными очередями на землю, но… Как выяснилось немного позже, воспользовавшись тем, что прожектора были выключены, несколько блатных подползли к вахте, и… дальнейшее произошло достаточно быстро: цепь солдат и толпа заключённых смешались. Несколько урок завладели оружием и началась пальба, в суматохе несколько человек, пробившись через охранников и вахту, ушли в тайгу…

О новом побеге сообщили начальнику лагеря; говорили, Зубило зло сплюнул и, приказав организовать преследование, заметил: живыми беглецов можно было не приводить — достаточно только их голов!

Утром охровцы, получив подкрепление, начали наводить порядок в зоне: подогнали пожарную машину и, туша из брандспойтов горящие бараки, потребовали оставшихся в одном из них людей выходить по одному с поднятыми руками. В бараке скрывался дядя Ваня, и когда он вышел на крыльцо, вероятно, предположив, что главная опасность миновала и бунт закончился, автоматная очередь уложила авторитета наповал. Других зэков, из числа приближенных постигла аналогичная участь.

Но самая экстраординарная судьба постигла зэков, ушедших в побег. За ними снарядили погоню. Произошедшее в тайге по сей день не под даётся ни какому логическому объяснению. Единственное, на что можно опираться, как-то объяснить инцидент, — эпос народов Севера, чрезвычайно населённый и безголовыми великанами-каннибалами с чудовищными пастями на брюхе, и холмами в тундре с глазами и ртами, походящими на исполинские пещеры, и звероподобными людьми, похищающими жён и детей из стойбищ северных аборигенов, и плотоядными монстрами, населяющими реки и озёра Севера, и даже волосатыми слонами, якобы живущими под землёй! Однако рассказ охотника-эвенка, из уст которого я услышал необыкновенную историю, изложенную ниже, его поведение и состояние, заставляют думать совершенно по-другому…

Весенняя тайга самая непроходимая: огромные деревья — будто Бог набросал — громадные камни, в беспорядке торчащие из земли. Пробираться по ней, тем более преследовать беглецов, достаточно сложно. Способствовал быстрому продвижению по тайге проводник отряда — охотник-эвенк Василий, ориентировавшийся по заметным лишь ему следам на земле и деревьях…

К вечеру первых суток преследователи услышали звуки беспорядочной стрельбы. Конвойные собаки словно взбесились и стали бросаться на людей, одну даже пришлось пристрелить — она укусила своего провожатого. Тогда командир группы, после совета с проводником, расставил часовых и приказал отдыхать, движение продолжили лишь с рассветом…

Утром преследователи подошли к поляне. Зрелище, представшее глазам солдат и офицеров, повергло их в глубокий ужас, а по прибытии в лагерь каждому было приказано забыть об увиденном! Более всего оно походило на отрывок из тягостно-кошмарного сна, неизвестно почему снящегося и непонятно о чём рассказывающего. Что же увидели солдаты, офицеры и старый охотник-эвенк?

…Посреди небольшой поляны стояло одинокое и чрезвычайно высокое для северных широт дерево. Словом, дерево как дерево с некогда густой кроной. Совершенно не поддающимся никакому объяснению являлось вот что: большинство верхних ветвей были срублены автоматными очередями и валялись под ним на земле; словно стрелявшие долго и безуспешно пытались уничтожить кого-то или что-то, находившееся на верхних ветвях дерева-гиганта.

В метрах сорока от сосны преследователи нашли и беглецов — всех до одного, правда, последние, несмотря на наличие двух автоматов, не представляли для преследователей никакой опасности, потому что оказались мертвы… Бывшие заключённые, лежали в различных позах, словно перед смертью переживали чудовищную боль, от которой бились в судорогах и крутились по земле юлой. На лицах мертвецов застыло одинаковое выражение — переживая невыносимую боль, они при этом ещё и задыхались! В дисках автоматов, захваченных зэками, не оказались ни одного патрона… Однако самое потрясающее и непонятное заключалось в том, что на трупах врач, входивший в группу преследования, не обнаружил ни одной раны, явившейся смертельной и, разумеется, могущей повлечь летальный исход.

Не совсем обычно повёл себя и охотник-эвенк: недолго понаблюдав за этой сценой, он, как и неделю назад, когда солдаты осматривали труп Писаря, не на шутку забеспокоился и попросил военных побыстрее делать свои дела и уходить с поляны. С мнением охотника считались, и, быстро изготовив волокуши, на которые погрузили трупы, отряд поспешил покинуть поляну…

Прошло несколько дней, и беспорядки в лагере не только закончились, но и даже последствия были ликвидированы руками зэков под присмотром солдат. Конвоиры с удивлением констатировали: зэки и особенно уголовники стали значительно покладистее.

Действительно, теперь некому было подстрекать заключённых к неповиновению: дядя Ваня умер и урки присмирели, а «фронтовики» не стремились к новому обострению ситуации, и лагерная жизнь вошла в привычное русло.

Инциденты, произошедшие с Писарем и окружением дяди Вани, чрезвычайно заинтересовали меня, и я решил попытаться выяснить истинную причину смерти зэков, как мне тогда казалось, отметая едва ли не инфернальную историю смерти беглецов, преподносимую охрой, для чего пришлось разыскать охотника-эвенка, проживающего в посёлке при лагере….Когда я постучался в дверь домика охотника и рассказал о причине визита, старый эвенк долго отнекивался, ссылаясь на неосведомлённость, потом заявил, что ничего не знает. Словом на «сухую» говорить не пожелал, и я потащился в поселковый магазинчик — купить пару бутылок водки. Василий обрадовался угощению, но снова рассказывал только о премудростях охотничьего искусства и ни словом не обмолвился о странных происшествиях в лесу, аргументируя своё молчание тем, что не может говорить по долгу службы!

Сказанное охотником меня ещё больше насторожило и взволновало. Наконец распивая вторую бутылку, он разговорился и рассказал совершенно необыкновенную историю…

— Много ли увидит человек, выросший в городе и впервые отправившийся в тайгу? Только деревья, траву, камни. А у нас, охотников, в тайге работают не только зрение и слух — обостряется обоняние, конечно, не так как у собак, но мы распознаём множество запахов и замечаем многие важные мелочи, невидимые и упускаемые человеком обыкновенным — следы и крохотные, но чрезвычайно значительные приметы, по которым и судим о многом. Например, с какой целью и куда пошёл какой- либо зверь, что здесь делал и как далеко ушёл от данного места…

В предыдущий раз, когда из лагеря бежали Писарь и Митька, и теперь тайга поразила меня. Почему? Определил по настороженному молчанию птиц — они словно покинули свои гнёзда, спасаясь от страшной и неведомой людям опасности, по смазанному следу буквально «пырснувшего» с места лёжки моквы (медведя). Потянув носом воздух, вспомнил, что аналогичный запах, похожий на запах тёплого железа, наполнял воздух, когда мы искали Писаря, теперь же он буквально переполнял весенний лес, и я почувствовал — вокруг разлита… смерть! Несколько найденных мною тушек не успевших спастись и погибших таёжных птах подтвердили догадку: ОНА здесь, в лесу…

Сбитый с толку рассказом охотника, я не поверил ни одному его слову, и причиной, послужившей разгулу его безудержной, воспитанной на богатом северном эпосе фантазии, посчитал «пшеничное вино»!

Однако Василий, заметив моё скептическое отношение к рассказанному, предупредил меня, что, конечно, верить или нет — это моё законное право, и пояснил: утверждают старые и неграмотные люди, будто живёт на севере птица, «поющая ночью о смерти», и те из птиц, зверей, людей кто её увидел, кто, к своему великому несчастью, услышал пение птицы, — умерли, но… Немногие, кому по странному стечению обстоятельств довелось увидеть птицу и остаться живыми, рассказали, что крылья у неё похожи на крылья летучей мыши и подобны северной ночи! Прилетает птица всегда ночью и улетает перед рассветом — она живёт в ночном мраке и не переносит солнечного света, а в местах, где поселяется, тайга становится мёртвой, поэтому она не может жить на одном месте, а если бы и жила, наверняка умерла бы с голоду. А птицы, звери и люди, почуяв «запах тёплой смерти», в великом страхе покидают насиженные места, порой в панике бросая нажитое и спасаясь от неминуемой смерти, от которой есть лишь одно спасение — бегство!

Птица, если верить эвенкийским легендам, прилетает только тогда и туда, где должно произойти большое несчастье, прилетает накануне и начинает петь. Песни птицы никогда и никто не слышал, потому что поёт она беззвучно, но столь страшно, что всё живое, не успевшее убежать, спастись от её страшной песни, умирает; причём на телах умерших людей, тушках птиц и зверюшек никто и никогда не находил ни одного ранения…

Ещё слышал старый охотник от одного, определённого на поселение ненца, как иной раз в тундре, после длинной полярной ночи, люди встречали целые стойбища мертвецов — людей, собак, оленей… Это птица, «поющая ночью о смерти», пропела над ними свою страшную песню…

P.S.

…Прошло около 60 лет, а свежи в памяти воспоминания о тех страшных событиях. Правда, до последнего времени я ни на грош не верил в рассказ старого охотника, считал, что не «птица, поющая ночью о смерти» пропела над людьми свою страшную песню, а «звери», истребившие людей, и получившие за свои преступления деньги от государства. Я считал рассказанное Василием мифом, придуманным охрой, для сокрытия своих преступлений.

Лишним подтверждением моей уверенности явилась бумага, которую обязали подписать каждого из нас, отбывавшего к месту новой работы и прямо или косвенно имевшего отношение к произошедшим событиям. Мы получили исчерпывающий инструктаж от особиста, подписали специальную бумагу, где случившееся в лагере называлось государственной тайной, за разглашение которой имяреку грозило либо тюремное заключение, или… расстрел. Нас обязывали молчать… в течение 25 лет!

Когда прошли отведённые на молчание годы и я по-прежнему не верил в рассказ охотника-эвенка, совершенно случайно наткнулся в одном из старых номеров журнала «Техника-молодёжи» на статью, повествующую о «голосе моря». Автор публикации уверял — морские волны могут при определённых условиях порождать не слышимые для человеческого уха инфразвуковые колебания. Достигая определённой частоты, они становятся смертельными и, нарушая дельта-ритм работы сердца, приводят к летальному исходу. Написанное в данной статье хотя бы в какой-то мере проливает свет на таинственную гибель людей в тайге, и как-то объясняет тайну и по сей день неизвестного науке летающего чудовища, предположу даже — не имеющего аналогов в животном мире нашей планеты…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.