История моего посвящения

История моего посвящения

Помните, я рассказывал, как меня наказал домовой в Румынии? Остановлюсь на этом подробнее. Было это в 1990 году, когда я в очередной раз поехал отдохнуть в Румынию к своим родственникам и после краткой остановки в Бухаресте оказался у одних своих родственников в пригороде Тулчи. Хозяева дома, по случаю моего прибытия, закололи барашка и устроили небольшой сабантуй. А на следующий день утром я почувствовал сильную боль под лопаткой, оказалось, там вздулась огромная шишка. В местной больнице доктора не могли определить причину заболевания и посоветовали мне ехать в Бухарест на обследование. Но, учитывая ситуацию с дороговизной тамошних медуслуг и мздоимство румынских врачей – все, как ныне в России, мне казалось, проще вернуться на родину и обследоваться и вылечиться дома. Ведь тогда у нас был еще Советский Союз с его бесплатной медициной.

Тем временем боль усиливалась, а шишка росла прямо на глазах, так что я серьезно испугался, что не только не смогу приехать домой и подлечиться, но и вообще не успею вернуться в СССР и меня похоронят либо здесь, либо отправят к себе уже в цинковом гробу. Но тут мои родственники предложили мне съездить к одной дракуле – чертовке – так зовут в Румынии ведьм – Марчеле Дойне, жительнице придунайской деревушки Ласкар-Катаржиу, что находится как раз напротив Измаила, так что там ночью хорошо была слышна музыка с теплохода-ресторана на нашем берегу. Поговаривали, что Марчела прямой потомок графа Влада Цепеша – Дракулы и родилась от одной из двух ведьм – сестер-близняшек, подружек Цепеша.

Ведьмой оказалась сухенькая маленькая старушонка, судя по всему, весьма древнего возраста, с острыми черными глазами, с черными же, без единой сединки, волосами, похожая на турчанку. Она долго и молча сверлила меня своими запавшими устрашающими глазами, так что у меня по спине бегали мурашки, наконец, осмотрела мою спину, порасспросила, как я прихватил эту болезнь. Сказала, что напустил на меня смертельную болезнь «хозяин» дома (домовой) за то, что ради меня зарезали его любимую овечку. Потом ее внучатая племянница Джета сходила в курятник и отсадила отдельно ото всех черную курицу. Еще несколько часов мы ждали, пока эта курица снесет яйцо. Потом она принесла яйцо, и Марчела выпроводила моих сопровождающих в сад. За это время у меня начался сильный жар, я едва оставался в сознании.

Бабка пообещала мне выздоровление с одним условием, чтобы я приехал на ее похороны. Я ответил, что пока-де меня известят, да еще и путь не близкий, так ее, пожалуй, уже и закопают.

– Ничего, – ответила бабка, – приезжай на могилу, как только узнаешь о моей смерти, а это может быть уже скоро, так не откладывай.

Я пообещал. Затем она спросила, есть ли у меня такие враги, которым бы я мог желать смерти, поскольку моя болезнь лечению не поддавалась, ее можно было только перевести на другого. Таковых у меня не было, а если бы и были, я не смог бы поступить с другим человеком таким вот образом, ибо это был бы смертельный грех перед Богом. Бабка минуту-другую о чем-то думала, потом сказала, что есть один такой человек, который издевался над моей матерью, бил ее. И это был якобы ее муж. Я подумал, что у ведьмы не все в порядке с головой, и ответил ей, что покойный мой отец был добрым человеком, любил мать и никогда не смог бы себе такого позволить.

– Твой отец – это ее второй муж, а был еще и первый, – ответила старуха.

Я не очень-то поверил бабке, поскольку ни от матери, ни от кого другого не слышал, чтобы моя мама была дважды замужем. Но это оказалось чистой правдой. Я узнал это по приезде домой, порасспросив мать. Она очень удивилась тому, что я узнал это, но, главное, ее интересовало, кто бы это мог мне рассказать. Они с отцом тщательно скрывали от меня этот факт ее биографии.

Действительно, она была замужем до встречи с моим отцом за одним деревенским пьяницей и дебоширом. Он сильно ревновал ее, впрочем беспочвенно, и по пьяной лавочке не раз нещадно бил. Однажды, беременную, избил мать до полусмерти, так что у нее случился выкидыш. Его посадили, а мою мать, полуживую, увезла на телеге в город ее сестра, где уже позже мать познакомилась с моим отцом. Но родители мои решили ничего мне не говорить об этой странице ее жизни. Вот почему я был в неведении.

А тогда бабка назвала мне имя этого человека – Алексей. Сказала, он заслуживает смерти, по его вине был загублен невинный младенец в утробе моей матери, да он потом много еще чего натворил, за что мотал не один срок по тюрьмам. К тому же, убеждала дракула меня, этот Алексей и так находился при смерти, так что сведение на него моей болезни особо ничего не решало – умер бы он днем позже, днем ли раньше. Я ответил бабке, что я не знаю никакого Алексея, сам никому не желаю смерти и если она считает, что этот человек ее заслуживает, то пусть все решает сама, а я умываю руки. На том и порешили. Затем она провела со мной обряд снятия порчи. Я привожу его здесь взятым отрывком из моего рассказа «Ведьма из Ласкар-Катаржиу»:

«Дойна взяла меня за руку и подвела к тому краю стола, на котором лежал кругляш зеркала. Сама стала у противоположенного его края. Она возвела руки к небу, запрокинула голову, будто смотрела сквозь потолок на какую-то, одной ей видимую звезду, и оцепенела в этой позе. Через некоторое время я увидел серебристые струйки, словно легкий утренний туман стекающиеся на ее ладони откуда-то сверху. После этого она опустила их и направила с обеих сторон на сосуд с водой, стоящий перед нею. Туманный свет с ладоней влился в сосуд, превращая бесцветную воду в некую белую, молочного цвета, жидкость.

– Смотри на яйцо в зеркале, не закрывая глаз, сколько можешь, – сказала Дойна глухим, словно идущим из-под земли голосом. – Захочется моргнуть – просто прищурь глаза, но не закрывай ни в коем случае, иначе все пойдет прахом.

Я перевел взгляд в зеркало, на котором лежало яйцо, и увидел там отражающуюся в нем Дойну. Руки ее выписывали замысловатые узоры над сосудом, жидкость в котором бурлила, словно на раскаленной печи. Сама Дойна, казалось, пританцовывала за яйцом в каком-то трансе, закатившиеся ее глаза страшно выпячивались белками глаз, с ее губ стекала пена. Низким голосом, будто в груди у нее заплакала душа, она негромко и заунывно что-то запела. Иногда равномерное течение песни прерывалось грозными выкриками, иногда слезной мольбой, иногда – невнятным бормотаньем. Картинки эти были не слишком отчетливы, поелику глаза мои застилали слезы, отчего я постоянно прищуривался, сгоняя с них зудящую резь.

В это время я почувствовал, что в моей утробе начало что-то подрагивать, возникло некое шевеление, ворочание, словно у беременной женщины на сносях. Меня стало корежить и колотить так, будто всего выворачивали наизнанку, все тело охватила пронзительная боль, словно меня кинули в кипящий котел. В глазах поплыли кровавые круги, но, стиснув до скрипучей ломоты зубы, я продолжал упорно смотреть в зеркало. Я едва держался на слабеющих с каждой секундой ногах, они подкашивались, и я, чтобы не свалиться на пол, ухватился за край стола. Вдруг в районе солнечного сплетения у меня стала надуваться и пульсировать кровоподтечного цвета шишка, которая в считаные мгновения налилась до размера доброго яблока, и из нее показался черный туманный клубок, похожий на козью морду. И тут я услышал оголтелый румынский мат, выкрикиваемый писклявым собственным голосом, но, кажется, это говорил не я или я, но только не по своей воле.

– Чем выходишь? – раздался грозный рык Марчелы.

Ее голос был тоже сильно изменен и разошелся по дому, как ревущие волны штормового моря.

– Пошла в п…у, с-сука старая! У-у-у! – на тонкой пронзительной ноте возопил я, и из моего тела вырвался черный шлейф, похожий на невиданного зверька, с рогатой морденью во главе, который с шипением скрылся в курином яйце.

Яйцо почернело и взбугрилось волдырями, но скорлупа не полопалась, будто была пластилиновой. Свечи у зеркала глухо затрещали, загудели, зачадили. Пламя из ровного превратилось в огненные вихри.

– Джета! – Выкрик Дойны прозвучал как удар топора о крепкое дерево.

Из-за дверного бархатного, с золотыми кистями, полога пулей вылетела Джета, видимо давно стоявшая там на изготовке. В руках ее был ухват с большим чугунным горшком, в котором переливались огнем жаркие угли. Дойна с завидным для ее возраста проворством схватила злополучное яйцо серебряными щипцами, похожими на те, которыми подают пирожное, и бросила его в огненный чугунок. Из чугунка изрыгнулся кровавый столб пламени, раздался жуткий треск, будто стадо кабанов ломилось сквозь таежный сухостой. Дойна тут же плеснула из хрустального сосуда в горшок воды, пламя погасло, после чего все стихло, и из чугунка огромным, сизым грибом вывалил тухлый, с сильным запахом серы, густой дым. Круглая шляпа этого дымного гриба, как мне показалось, была похожа на хохлатую голову уродливого старика, искаженную гримасой смертельной агонии.

Джета выбежала с горшком из дому, а Дойна широко распахнула окно, и в комнату ворвался предгрозовой свежий ветер, сметший дымное страшилище и загасивший свечи. Полыхнула ослепительная молния, осветив раскосматившуюся Дойну, лицо которой было изможденным и белым и сливалось воедино с ее полотняной рубахой в одну живую статую. Тут же ударил мощный раскат грома, заставивший жалобно зазвенеть хрусталь бронзовой люстры под потолком, и с небес обрушилась водяная стена свирепого ливня.

В этот миг силы оставили меня, и я, потеряв сознание, рухнул на пол».

Очнулся я только к вечеру. Чувствовал я себя хорошо, как будто попарился в баньке, спина не болела, хотя шишка на ней еще ощущалась. А через несколько дней от опухоли не осталось и следа. Напоследок, при прощании, бабка напомнила мне наш уговор, сказала, что мы с ней очень близкая родня, что я даже не представляю себе, насколько близкая. На что я резонно заметил, что вроде знаком со всеми своими румынскими родственниками.

– Мы не кровная родня, – объяснила она мне, – но мы ближе с тобой, чем даже мать с сыном.

И тогда я впервые услышал от нее и хорошо запомнил одну фразу: наше тело – это на самом деле вовсе не мы, а только временная оболочка, наша суть заключена не в ней. И мы гораздо больше, чем то, что о себе думаем. И наша привязанность друг к другу не теряется со смертью. Не теряется и ненависть, и неприязнь, но лишь для тех, кто после смерти переходит в низшие миры. А там это – нелегкая обуза. Последним ее советом было то, чтобы я больше не возвращался в дом в Тулче, где я гостил, дабы не гневить «хозяина». Я послушал ее, и мне мои вещи принесли в порт, откуда я отплыл в Браилу к другим своим родственникам.

И вот не прошло и года, как мне позвонила из Румынии Джета и сообщила о смерти тетки.

Похоронили бабку не в Ласкар-Катаржиу, а в придунайском городке Мила-23, где, кстати, большинство населения – русские, потомки беженцев за веру еще со времен никонианства и протопопа Аввакума. Конечно, на похороны я не успел, и Джета повезла меня на кладбище в Милу. Там она привела меня к обширному склепу. В склепе стояли стол, лавка, на столе были графин с вином, перевернутые вверх дном стаканы, в закрытой чашке лежали орешки. С правой и с левой сторон находились закрытые ниши с телами почивших. Одно место было свободно. Мне показали нишу с умершей ведьмой. Я обратил внимание на то, что фамилии усопших были мало того что разные, но и большинство вообще не румынские. Причем там была и одна русская фамилия. Было ясно, что это не фамильный склеп и усопшие попали сюда явно не по семейному принципу.

Джета не смогла мне объяснить этого положения вещей, она попросту ничего не знала. А этот склеп дракула показала ей незадолго перед смертью и велела похоронить ее именно здесь.

Джета предложила помянуть усопшую. Она достала из сумки бутылку сливовицы – это такая водка из сливы – и закуску. Еще она выложила передо мной несколько вещей – замусоленную, в твердом переплете, с медной застежкой тетрадь и шкатулку, обитую крокодиловой кожей, в которой оказался медный, украшенный голубой эмалью, порядком уже потертый крест. Оказалось, что все эти вещи передала мне в наследство Марчела.

При этом Джета извинилась и сказала, что вообще-то тетрадей было три. И что она все отложенные для меня вещи после похорон старухи снесла на чердак и спрятала там от внуков, с которыми она переехала жить в Марчелин дом, в корзину и накрыла тряпкой. Она призналась, что не рассчитывала на мой скорый приезд, да и сомневалась в том, приеду ли я вообще. Однако за день до моего прибытия случился невиданный град, такой, что пробило крышу. Две тетради в бумажном переплете промокли, страницы слиплись и прочесть в них ничего было нельзя. Она их и выбросила.

Оставшаяся тетрадь имела заголовок «Служебник ведьм». Написана она была на удивление грамотным, почти литературным русским языком, несколько витиеватым, с дореволюционным алфавитом. Правда, тетрадь тоже была подпорчена сыростью, так что потом я разобрал едва ли половину написанного. Также в нее было вложено письмо, адресованное мне лично.

Кстати, отвлекаясь от темы, отмечу, что в тетради я нашел и то действо, которое произвела со мной дракула, когда сводила опухоль на спине. Вообще, там был очень интересный магический материал, основа которого и составила данную книгу.

В процессе дальнейших наших бесед с Джетой и из содержимого письма мне удалось узнать, что покойной Марчеле было от роду девяносто шесть лет. Отец ее был румыном с сильной примесью турецкой крови, а мать – русская из потомков крепостных знаменитого нашего поэта Некрасова. В 1911 году Марчела переехала в Измаил в горничные к одной мадам, жене русского офицера. С началом Первой мировой войны офицер был призван в армию и погиб в первом же бою. После этого мадам перебралась в Питер, где основала небольшой шляпный салон, Дойну она тоже взяла с собой. Сам салон занимал одну небольшую залу, где работали еще несколько девушек-модельеров – помощниц мадам, остальные комнаты в обширной квартире были жилыми.

Дама та увлекалась спиритизмом и учением Блаватской, по вечерам у нее собирались гости, велись мистические беседы, порой проводились спиритические сеансы. Мадам полюбила Марчелу, относилась к ней, как к родной, и звала ее по-русски Машей. Она посвящала ее в свои занятия, дозволяла участвовать в сеансах. И к этой даме на сеансы частенько наведывались господа из высшего света. Несколько раз сам Григорий Распутин почтил мадам своим присутствием.

В одно из таких посещений он подозвал Марчелу и попросил показать ему свою ладонь. Он долго и пристально рассматривал ее, а на другой день специально появился в салоне ради Марчелы. Он вручил ей пачку денег ассигнациями, кошелек с золотыми червонцами и тот самый крест, который Дойна позже завещала мне.

После отречения русского императора от престола Марчела вернулась в Румынию. Привезенного с собой золота и тех скопленных денег, которые она заработала за три года у мадам, хватило ей на то, чтобы купить добротный поповский дом с богатой усадьбой в Ласкар-Катаржиу и вообще жить безбедно. Она трижды выходила замуж, но все мужья ее почему-то погибли один за другим при разных обстоятельствах – один в пьяной драке, другой утонул, а третий повесился. Все это произошло на протяжении каких-то пяти лет, после чего о Марчеле пошли разные нехорошие слухи, и больше ее замуж никто не брал. Детей она тоже не успела родить.

Дойна смирилась с этим, и так она и поживала бы себе потихоньку, но однажды ей приснился сам Григорий Распутин. Он упрекнул в том, что у нее есть некий дар, которым она обязана воспользоваться.

Марчела и сам раньше замечала за собой необычные способности – стоило ей провести по щеке ребенка, у которого болел зуб, как боль прекращалась, стоило кому-то в сердцах сказать: «Чтоб у тебя память отшибло!» – и через некоторое время человек становился безумным. А после этого сна Марчела всерьез занялась ведовством и со временем заслужила в своем крае большую известность.

А теперь о главном. Когда Джета передавала мне крест, она сама не знала о нем. Джета просто передала мне шкатулку, когда же я спросил ее, что в ней, она пожала плечами и отвела от меня глаза. Я понял, что она ее не открывала, боясь коснуться того, что лежало внутри. Я открыл шкатулку, и в ней, завернутый в красную шелковую тряпицу, оказался тот самый крест Григория Распутина. Когда старая медь легла мне в ладонь, я почувствовал странное жжение, пронзившее меня до сердца.

Уже позже я понял, что вместе с крестом Дойна передала мне свой колдовской дар посмертно…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.