Страх

Страх

В рассказе об искушении Авраама («Акеда») Авраам, уже готовый принести в жертву сына, слышит слова: «Не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего, ибо теперь я знаю, что ты боишься Бога» (Быт 22:12). Страх Божий – еще одна важная добродетель в иудаизме. Книга Притч называет его началом знания (1:7), а Екклесиаст завершается следующими словами:

Выслушаем сущность всего: бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом все для человека; ибо всякое дело Бог приведет на суд, и все тайное, хорошо ли оно или худо. (Еккл 12:13-14).

Средневековые философы соглашались, что страх Божий очень важен, но всячески пытались подчеркнуть, что он не должен строиться на страхе перед наказанием. Они различали два вида страха: низший (страх перед болью) и высший. Высший тип страха – это то, что мы обычно называем трепетом и благоговением. Это чувство, которое испытываешь перед кем-то намного большим, чем ты сам[127].

Со страхом Божиим связана боязнь греха, которая в раввинистических текстах часто выступает в качестве эквивалента нравственного чувства: человек, боящийся греха, избегает его, но не из страха перед наказанием, а, как особенно подчеркивали каббалисты, из благоговения перед Создателем. Ведь грех оскорбляет величие Божие и отделяет грешника от Бога.

В XX веке великим пророком страха/благоговения был Абрахам Джошуа Хешель (1907-1972). В своих работах он привносил в религиозную философию некое чувство сродни пылу библейских пророков и хасидской вести о присутствии Бога в природе. Его книга «Человек не одинок» начинается с хвалы, с «полного изумления», которое он считает первым шагом к осмыслению мира и Бога. Знание начинается не с сомнений и логических выкладок, а с удивления и благоговения перед величием высшей реальности мира, в котором мы живем. Это нечто большее, чем просто информация. Благоговение есть чувство, глубоко присущее человеку:

Благоговение – один из ответов человека на наличие тайны. Смысл вещей, перед которыми мы благоговеем, подавляет и превосходит возможности нашего понимания. Для духа человеческого его собственный дух становится надежным свидетелем того, что тайна – это не абсурд: напротив, вещи известные и ощутимые обретают живящий смысл[128].

Непосредственное и бесспорное чувство благоговения, которое охватывает нас перед звездным небом или закатом солнца, есть первый шаг к осознанию реальности трансцендентного и требований, которые Бог предъявляет к нам.

Начало веры – это не сопереживание тайне живого и не чувство благоговения, трепета или страха. Религия уходит корнями в вопрос, что делать с чувством тайны живого, что делать с благоговением, трепетом и страхом. Религия, конец изоляции, начинается с осознания, что от нас чего-то просят. Душа вовлечена в вечное вопрошание, и человек дает свой ответ.[129]

Хешель был сторонником того живого течения, которое всегда было живо в иудаизме и находило отражение еще в словах псалмопевца: «Небеса возвещают славу Божию». Заметим, что такой настрой не привел философа к отказу от социального действия: напротив, он активно участвовал в борьбе за гражданские права и выступал против американской войны во Вьетнаме. Возвращая трепет и тайну в сердце иудаизма, он затрагивал чувствительные струнки в душе евреев, которым был чужд сухой рационализм тогдашнего реформистского иудаизма и материализм еврейской жизни в Америке, но которые не сочувствовали и фольклорной экзотике неохасидизма.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.