ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Явное, вопреки расхожему мнению об обратном, рано или поздно становится тайным. Следственно-оперативная группа подошла к самому эпицентру раскрытия высокопрофессионального убийства Сергея Андреевича Васильева. Следственно-оперативная группа вышла на конкретных подозреваемых и в недоумении застыла.

— Что вы тут такое плетете, Иван Александрович? — высказал свое мнение директор ФСБ и, слегка прищурившись, посмотрел на Лапина. — Вот уж не думал, что вы в душе сказочник Андерсен.

— Вся информация, материалы следствия у вас. Решать тоже вам, сочтете нужным, опубликуете как ранее неизвестные работы Ганса Христиана Андерсена. Прикажете все забыть, забуду.

— Ну а куда же вы денетесь? — Директор неслабого ведомства с интересом посмотрел на подчиненного. — И вообще, Лапин, что ты здесь разумничался? Я все прочел, все понял и пришел к выводу, что для ФСБ это неинтересно, но материалы следствия настолько серьезны, что только нам этим и заниматься. Следовательно, материалы следствия нужно признать несерьезными, и отсюда вывод, что ты сказочник Андерсен. Можешь оставить свою фамилию, но слово «сказочник» обязательно, понятно?

— Да! — четко ответил Лапин.

— Ну и езжай к себе, там у тебя со ставропольцами дел на все ведомства России хватит. Я тебя даже в отпуск отпустить не могу, но на Москву двое суток даю, и еще… — Директор оживился. — Хочешь, настоящей сигарой угощу?

— Не хочу, — отрезал Лапин. — Я что, на пижона похож?

— Да нет, Иван Александрович, нет, что ты? — с ехидцей произнес директор и, достав из ящика стола изящную коробку лепесткового дерева, протянул ее Лапину со словами: — Возьми, здесь тридцать штук. Одна сигара стоит пятьсот долларов, будешь у себя в Краснодаре меня и других пижонов угощать. Это наш человек у президента США из ящика стола в домашнем кабинете позаимствовал. Краденые, одним словом.

Выйдя из кабинета директора ФСБ с коробкой драгоценных сигар в руке, Лапин покинул приемную и направился к Веточкину.

— Веточкин, отгадай загадку: все тайное становится явным или наоборот?

Веточкин с трудом оторвался от аналитического компьютера, встал и, устало потирая виски, предложил:

— Пойдемте, Иван Александрович, лучше коньяку выпьем. Я здесь рядышком, в «Савое», бар отличный приглядел.

Лапин и Веточкин вышли на улицу и направились в сторону Рождественки. У Лапина на лице застыло выражение рассеянной задумчивости.

— Вы сейчас, Иван Александрович, на Андерсена похожи, у вас такой мудрый вид, — заметил Веточкин.

— На кого? — Лапин с подозрением посмотрел на Веточкина и неожиданно предложил: — Слушай, Beточкин, плевать на савойский бар. Звони Хромову, тут в Москве и Миронов таганрогский, его в Генпрокуратуру вызвали. Давай где-нибудь тихо и солидно посидим, скромненько выпьем бутылок восемьдесят «святой воды» и разнесем к черту что-нибудь дорогое и частное. Вот я, например, знаю, где ресторан «Мексиканская кухня», а ты?

— Знаю… — По лицу Веточки на было видно, что он с энтузиазмом принял предложение Лапина и сосредоточенно просчитывает план действий. — Знаю, где «Мексиканская кухня»…, — Веточкин придержал Лапина за локоть и достал из кармана сотовый телефон. — Только вы, Иван Александрович, забудьте о нем. Вся разница между русской и мексиканской кухней в том, что у нас в пельмени мясо кладут, а у них жгучий перец. Я как-то шел мимо этого ресторана и видел, как оттуда пятеро чернокожих выходили после обеда.

— Ну и что? — удивился Лапин. — Ты расист?

— Дело не в этом. — Веточкин продолжал держать в руке телефон. — Они после этих пельменей стали белыми как мел.

— Ты, Веточкин, как только приедешь в Сочи, — стал советовать Лапин, — так сразу прямым ходом к начальнику УВД Краснокутскому иди и все, что знаешь про мексиканскую кухню, выкладывай ему, вот у вас разговор будет, заслушаешься.

— Ага, — согласился Веточкин, набирая номер Хромова, — Я в курсе.

Солнце проснулось и, по-детски делая вид, что еще спит, стало осматривать мир в районе Тверской улицы сквозь ресницы. Увиденное столь удивило солнце, что оно перестало скрывать свое пробуждение и уже более внимательно, хотя по-прежнему сонно, уставилось на Москву и на Тверскую улицу в районе Тверского бульвара, в частности…

Расхожее и ни на чем не основанное мнение москвичей о лоховитости провинциалов в сравнении с московской раскрепощенностью на этот раз не выдерживало критики. Впрочем, провинциалы правоохранительной наполненности, вместе с такими же московскими, прогуливающиеся в половине пятого yтpa по Тверской улице, тоже не выдерживали никакой критики.

В этот час Тверская улица чиста, улыбчива и почти пустынна. С нее уже слетел загар ночи, уехали спать или в другие места ребята, набитые деньгами до такой степени, что даже область заповедной детскости, живущей в каждом человеке, где прячется, чтобы залечить ушибы, душа, была занята под хранилище. Солнце скользило на роликах лучей по вымытой поливальными машинами улице, и казалось, что сейчас, вот-вот, со стороны Тверского бульвара… Впрочем, слюни воспоминаний никогда и ни на что не действуют, а коррозия безнадежности, как главный признак увядания, в них повсеместна.

…Тверская улица в этот утренний, наполняющийся солнцем час была в полнейшем недоумении. Это недоумение явно проступало и на лицах ребят из патрульной службы. По середине улицы в сторону мэрии шли пятеро человек, и по ним было видно, что они шли не в мэрию, а кто его знает куда. Все пятеро курили большие сигары, запах от которых достиг ноздрей выглянувшего на шум швейцара гостиницы «Центральная», и тот одобрительно хмыкнул…

Лапин, Веточкин, Хромов, Миронов и прибившийся к ним по дороге житель Москвы Рудольф Агеев были пьяны в той степени, в какой все, включая пеший переход через Альпы, кажется пустяком. Они уже выпили водки «Вагнер» во внутреннем ресторане «Турандот» концерна «Сибмаш» и там же выпили две бутылки рижского бальзама, закусывая мясом по-французски в сырно-чесночном соусе, тем самым поставив точку в кредитоспособности Лапина. Следующим в «атаку» пошел Хромов и лихо расправился с возможностями своего бумажника, после того как в «Золушке» они съели под водку «Бестия» двух поросят, нафаршированных новорожденными цыплятами, сваренными в кумысе, и после того как Хромов раздал на чай, расставаясь во время этого процесса с мечтой о новенькой «девятке», аванс за которую он неосторожно прихватил с собой на встречу. Хромов по инерции продолжал раздавать на чай и после выхода из ресторана, а Лапин, Веточкин и Миронов думали, что он подает нищим, и укоряли его за гражданскую мягкотелость. Наконец Хромов сунул последнюю бумажку в руку высокому, худому и бледному старику с внешностью свергнутого императора, всю жизнь мечтавшего о том, чтобы его свергли.

— Спасибо, конечно, но заберите обратно, я не нуждаюсь в этом, — баритонально произнес старик, и по голосу стало ясно, что никакой он не старик.

— Ты кто, почему в гриме? — встрепенулся Хромов.

Друзья окружили псевдостарика и с неприятным для интересом стали рассматривать.

— Я Рудольф Агеев, артист, в данный момент вхожу в образ Ганса Христиана Андерсена, и отсель у меня такой вид, господа.

— О! Андерсен! — обрадовался смирившийся с преследующим его образом Лапин. — Пошли с нами. Мы не артисты, конечно, но пить умеем без всякой оглядки.

— Ну, если вы так желаете, господа, — не стал ломаться артист, — почему бы и нет?

Следующими на передовую вышли объединенные силы Веточкина и Миронова, при этом Миронов стал интеллигентничать, то есть попытался спасти свою наличность тем, что предложил купить и посидеть дома у кого-нибудь, но его не стали слушать, оборвали, и он, наступив на горло собственной интеллигентности, пошел в «атаку» вместе с Веточкиным и вместе с ним потерпел банкротство на шашлыках по-карски, водке «Слеза Рокфеллера» и стерляди по-британски в ресторане «Горгона Медуза».

Утро солнечного дня они встречали полными сил и здоровья. И если Веточкин, Лапин, Хромов и Миронов были готовы выдержать еще одни сутки такого напряженного ритма, то, судя по Рудольфу Агееву, он выдержал бы вдвое больше. Возле здания мэрии к ним подошли патрульные и попросили предъявить документы. Им предъявили, и патрульные с разочарованным негодованием отошли от них. В ходе проверки молодой сержант хотел заподозрить в чем-нибудь артиста, но Хромов, ткнув в артиста пальцем, сообщил сержанту:

— Это Рудольф Агеев, а ты лучше не зли меня.

— А… — Сержант равнодушно сплюнул на вымытый асфальт Тверской улицы.

На Красной площади друзья остановились и стали зевать. В пять часов утра человек или спит, или зевает, независимо от того, где он находится. Отзевавшись, они приступили к подсчету оставшегося резерва и обнаружили триста рублей. Агеев меланхолично сунул руку куда-то в глубь театрального реквизита и добыл еще одну бумажку. Четыреста рублей!

— Поехали на Чистопрудный бульвар, — вдруг оживился Хромов.

— А там что? — поинтересовался Миронов. — Дешевый ресторан?

— Там Стефан Искра, — коротко ответил Хромов.

Стефан Искра вел себя так, будто у него была многолетняя привычка каждое утро в шесть часов встречать загулявших представителей уголовного розыска, прокуратуры, ФСБ и московской богемы в одной компании. Он лишь благодушно хмыкнул при виде друзей, вложивших четыреста рублей в жидкую валюту, и широко распахнул двери, приветствуя Хромова вопросом:

— Явился?

Стефан Искра в шесть часов утра выглядел как спортсмен-юниор после легкой пробежки по сосновому бору.

— Да уж, — вздохнул начинающий уставать Хромов.

Вся компания, разбрасывая в стороны стеклянные брызги бутылочного моря, пробилась к столу и, расставив бутылки вокруг покосившегося компьютера с банкой из-под красной икры на нем, стала рассаживаться по мере своей изобретательности. Хромов, Лапин и Миронов сели на стулья. Веточкин рухнул на кушетку, а Рудольф Агеев горделиво воздвигся на большой жестянке из-под оливкового масла. Стефан Искра широко улыбнулся и, сняв со стола компьютер, сел на него.

— Министр внутренних дел, — сообщил Хромов, — так и сказал. Забудь об убийстве с отрывом головы и о странном приборе. Пусть этим ГРУ занимается, а ты жди повышения. Зачем вообще надо было огород городить?

— Ну да, — поддержал его Миронов. — Меня тоже послали куда подальше. Вернее, не меня, а прокурора города, а меня назначили. Так и сказали в Генпрокуратуре: забудь навсегда, Миронов, о сочинском убийстве, и ты прокурор города, а если вспомнишь хотя бы один раз, то к прокуратуре вообще не будешь иметь никакого отношения. Я и забыл.

— Так ты теперь прокурор? — обрадовался Лапин. — Надо выпить за это, а меня вот тоже сигарами наградили и даже сказочником Андерсеном титуловали.

— А я вообще не понимаю, о чем вы говорите, — произнес Веточкин и вдруг в недоумении огляделся. За ним замолчали и огляделись остальные, кроме Стефана Искры, начавшего пить водку. Рудольф Агеев, к удивлению присутствующих, исчез.

— Где артист? — задал в пространство вопрос Хромов.

— Артист? — усмехнулся в то же пространство Стефан Искра. — Это УЖАС вас сопровождая. Я же говорил, такое дело не раскрывается, не дадут. Раз оторвали голову приемом «короткое замыкание», значит, работал Солнечный убийца из группы телохранителей, то есть все по закону. Я не должен вам этого говорить, но говорю, а по вашим лицам понимаю, что вы болтать не будете. — Стефан выпил еще водки и расхохотался. — Но ведь как ловко покинул нас, ни одна бутылка не звякнула.