Глава XI Отделение страданием

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава XI

Отделение страданием

Подготовкой к непомерно трудной задаче сохранения сознания после смерти должно быть развитие самосознания при жизни. Прежде чем может идти речь о самосознании после смерти, некий принцип сознания должен выявиться из тела уже при жизни и суметь изучить все проявления этого тела объективно в благоприятных условиях физического существования. Этот принцип сознания должен научиться помнить себя, то есть помнить все проявления его физического тела и их отношения к нему – сейчас. Никаким другим образом мы не можем представить себе память, сохраненную в другом времени.

В стремлении приобрести сознание в телесной жизни мы находимся в положении человека в открытом море, в лодке, давшей течь, который старается научиться плавать, пока лодка еще на плаву, ибо он знает, что, когда лодка потонет, будет слишком поздно. Это умение плавать в другом мире, это приобретение постоянного принципа сознания связано с намеренным созданием души.

Оставляя в стороне на время великих мистиков и религиозных учителей, мы можем ясно увидеть, что именно этим путем шли многие из великих писателей, художников и музыкантов, чья тайна, если мы не допускаем такой возможности, ускользает от нас.

В творчестве Шекспира, например, мы чувствуем огромное крещендо понимания всех слабостей, страстей, жертв, борений и устремлений людей, что неизбежно подразумевает обнаружение всех сторон человеческой природы в себе самом, то есть путем самосознания. В то же время именно за счет такого ясного видения и выражения всех человеческих страстей нечто в самом Шекспире, как мы можем почувствовать, постепенно отделило себя от них, помня все это и тем не менее оставаясь в стороне. В «Юлии Цезаре», «Макбете», «Гамлете» мы как будто видим изображение во многих лицах одного и того же человека, который проживает через величайшие страдания и трагедии, которые может принести жизнь, но в ком тем не менее нечто уже начинает существовать независимо от этого, независимо от его собственных человеческих чувств по отношению к этому. Именно таковая способность придает этим персонажам странное свойство неадекватности, если мерить их стандартами мира. Они уже идут по иному пути, чем все остальное человечество: их жизни уже не имеют смысла с точки зрения мирских результатов. Ибо они начинают помнить себя.

Еще более яркий пример можно найти в длинном ряду автопортретов Рембрандта, которые, если взять их вместе, подходят ближе к изображению длинного тела человека, чем что-либо иное в искусстве и литературе. С самого раннего из них мы наблюдаем, как Рембрандт старается видеть себя, пытается запечатлевать на холсте с ужасающей объективностью моменты страха, глупости и бесконтрольного веселья, когда он застает себя врасплох, погруженным в почти животную бессознательность[74].

Постепенно он способен отделять себя от все большего числа этих слишком человеческих проявлений Рембрандта, и уже в поздних своих автопортретах он, кажется, видит всего себя извне и со стороны. Мы получаем ошеломляющее впечатление, что этот взгляд отделил себя от бренной человечности, и что Рембрандт знает и помнит себя совершенно по-другому, чем обычные люди.

У этого процесса есть и другая сторона. Очевидно, что одно из условий бегства от некоторых обстоятельств жизни и некоторых физических ограничений в том, что сперва должны быть реализованы все или бо?льшая часть возможностей, заложенных в этих ограничениях. Обычные люди осуждены на повторение своих жизней, потому что они еще не начали осознавать возможности, которые содержатся в этих жизнях. Но у таких людей, как Рембрандт или Шекспир, ситуация совершенно иная. Количество наблюдения и понимания, по отношению ко всем сторонам и ситуациям человеческой жизни, ко всем классам и типам человеческих существ, которое было извлечено из материальной жизни Шекспира, неисчислимо.

Повторение вызвано недостатком понимания. Это тот механизм, посредством которого каждый человек получает шанс понять больше, стать более сознательным в своих реальных условиях – ибо, если он не может контролировать имеющиеся, он определенно не сможет контролировать и другие, менее знакомые. Но Шекспир и Рембрандт уже получили и извлекли невероятное количество понимания из своих собственных жизней, и поэтому почти невозможно представить, что такие жизни будут повторяться так же, как должны повторяться несознательные.

Например, невозможно поверить, что Шекспир должен снова написать «Гамлета». Он уже сделал это однажды – и сделал совершенно. Повторение совершенства означало бы некую бесполезную трату, очевидно, не заложенную в космических законах. Несовершенство повторяется, совершенство – нет. И тем не менее «Гамлет» существует в истории. В его бесчисленных постановках были заняты сотни актеров и режиссеров, они повлияли на десятки тысяч зрителей, создали моду, фразы и направления мысли, которые окрашивают всю нашу цивилизацию, и проникли даже в ее самые механические аспекты. Поэтому кто-то должен написать «Гамлета».

Чтобы избежать возвращения, Шекспир должен научить кого-то другого написать «Гамлета». Он должен поставить кого-то другого на свое место. Тогда он окажется свободен для других задач. И на самом деле этот пример очень удачен, ибо в знаменитом споре о Бэконе-Шекспире мы, кажется, видим в обычном времени неясный след того, как авторство великого исторического труда переходит от одного человека к другому, в следующих друг за другом возвращениях.

Как такие люди приходят к своему странному положению, столь близкому к свободе? Их самое очевидное отличие состоит в их сильном желании видеть объективно – даже самих себя. Но кроме этого нас не может не поразить та странная роль, которую, как кажется, играет для них страдание. Вновь и вновь мы видим, как в жизнь таких творческих гениев входит великая трагедия, которая кажется странно неотвратимой, которой они не стараются избежать, и которая им неким удивительным образом, как кажется, необходима. Как будто на определенной стадии их растущей объективности по отношению к себе никакое обычное переживание уже не имеет достаточной глубины, ничто иное, кроме страдания, не может быть достаточным испытанием их приобретенной силы.

Это особенно характерно для таких людей при приближении смерти. Рембрандт в конце своей великолепной карьеры умер больным, забытым и совершенно одиноким. Бетховен, глухой, разбитый параличом, беспомощный и покинутый, был забыт даже тем пьяным юнцом, которого послали за доктором. Толстой умер на деревенской железнодорожной станции, когда в возрасте 82 лет ушел из дома в невозможное паломничество в Тибет. Ньютон так далеко вышел за рамки обычных отношений с людьми, что его лечили как сумасшедшего, и то же самое произошло с Ницше.

Конечно же, жизнь каждого человека трагична и одинока. Но в этих случаях трагедия и страдания играют, кажется совершенно иную роль, чем в жизни обычных людей. Обычные люди растрачивают свои страдания бессмысленно и бесполезно, и для них стремление уйти от бессмысленной боли – без сомнения правильно. Но в некоторых других случаях входит, как кажется, совершенно иной элемент намеренного страдания. Страдание не избегается, но его даже ищут – просто потому, что это самая трудная вещь, с которой человек может иметь дело, и величайшее испытание его способности отделения сознания от телесных проявлений и наблюдения их сверху вниз объективно.

Если мы обратимся к великим религиозным учителям человечества, мы найдем такое намеренное страдание, доведенное до пределов, которые с точки зрения обычных людей совершенно непредставимы. Одно-единственное слово Пилату могло все изменить. Но Христос не делает совершенно ничего, чтобы предотвратить свое распятие, и на самом деле действует так (учитывая обстоятельства и настроение народа), чтобы сделать его неизбежным. Сократ ведет себя подобным же образом перед афинским сенатом. Будда сознательно съедает отравленную пищу, предложенную ему кузнецом в придорожной деревне. А Миларепа, тибетский святой, когда один из завистливых пандитов обещает своей любовнице бирюзовый камень, если она даст мудрецу чашу с отравленным творогом, вначале посылает женщину назад, чтобы получить свою награду, а затем добровольно принимает чашу. В каждом из этих случаев рассказчиками передано предельно ясно, что такая добровольная смерть сопровождается страшной агонией, которая ясно предвиделась и была привлечена намеренно.

У такого страдания должно быть много значений, многие из которых остаются для нас невидимыми. Однако вспомним все то, что было сказано о возможности спастись из цикла человеческих жизней, сохраняя полное сознание и память за пределами смерти в момент выхода в электронный мир. И о том, что сознание, чтобы оказаться достаточно твердым и закаленным для такого испытания, должно было уже доказать свою способность выдерживать самые ужасные потрясения и трудности, которые только может предложить физический мир.

Как минимум с одной точки зрения намеренное навлечение на себя великого страдания непосредственно перед смертью должно приучить сознание к таким потрясениям, чтобы оно смогло выдержать этот финальный переход, не дрогнув. Умение выдерживать большую боль дает сознанию силу и полет, необходимые для того, чтобы продолжать дальше без тела; позволяет ему, так сказать, взлететь самому по себе.

Ибо страдание – это основное средство, которым одна часть человеческого механизма может быть отделена от другой. Даже у зубного врача человек иногда способен почувствовать: «Оно страдает, но я не страдаю». Сидя же в удобном кресле в теплой комнате после хорошего обеда, подобное ощущение вызвать в себе практически невозможно.

Такое разделение, когда оно идет достаточно далеко, высвобождает множество эмоциональной энергии. Нам уже известна огромная шкала энергии, освобождаемой отщеплением электронных оболочек от ядра атома. В точности подобно этому освобождение энергии в человеке отщеплением внешних физических оболочек его организма от его ядра, его неизвестного «Я». Такое отщепление обычно производится смертью, и мы уже говорили о невообразимых результатах этого неуправляемого процесса.

Но и с искусственным расщеплением атома, и с искусственным отделением или отщеплением сознания от тела существует проблема в том, чтобы найти шок, достаточно сильный и проникающий, чтобы произвести результат, в то же время держа эксперимент под контролем.

В случае человека сильное страдание, полностью контролируемое и точно направленное, представляет, как кажется, единственный шок необходимой силы. Наверное, можно использовать для этого и сильную любовь и сострадание, но в таких случаях, насколько известно, такое сострадание на самом деле включает в себя равное страдание, и тогда нет никакой разницы между этими двумя силами.

Очевидно, что во всем этом есть серьезные опасности. Огромный шок, который приводит к расщеплению атома, должен ударить в строго определенное место, чтобы выбить электрон из системы. Подобным же образом в случае человека приложение великой силы страдания в определенном месте между принципом сознания и его телесными проявлениями, чтобы разделить эти две вещи, возможно только после долгой моральной и психологической подготовки. Ибо его неправильное приложение, как в бесчисленных сектах самобичевателей и самоистязателей на протяжении всей истории, может привести только к искалечению психофизического организма, что неразделимо сплавит сознание и тело воедино. Это, как один из самых ужасных результатов преждевременного эксперимента, является достаточным предостережением о том, что все сказанное выше не относится к обычному человеку. Намеренное использование страдания становится практическим только в связи с работой школы возрождения, но и тогда только в определенный момент.

Ибо страдание, как и тепло – это не только расщепляющий, но и закрепляющий фактор. Оно позволяет расшатать и разделить различные стороны человека – но оно также неким образом сплавляет его основное «Я», или индивидуальность, нерастворимо на той стороне, к которой он склонялся во время реального переживания боли. То есть, с обычной точки зрения, его действие в том, чтобы сделать постоянными те отношения, которые были преобладающими в то время. Изменчивость, которая одновременно является и слабостью, и спасением обычного человека, таким образом теряется. И тогда, как это и понимается обычно, страдание может либо уничтожить, либо создать человека – в зависимости от того, позволяет ли он своему вниманию привязаться к несчастной плоти или же способен великим усилием трансмутировать его в тот принцип сознания, который может смотреть на физический организм и его страдания с непривязанной и объективной точки зрения.

Эта страшная решающая сила страдания передана в истории о двух разбойниках, распятых с Иисусом, которые, переживая одинаковую боль, один со злобой, а другой с раскаянием, были, согласно популярной легенде, соответственно прокляты и благословлены. В любом случае, ответ Христа покаявшемуся разбойнику («Истинно говорю тебе, сегодня же будешь со мной в Раю») подразумевает еще одну идею: большое страдание, принятое правильным образом, может быть переведено в энергию такой силы, что она сумеет нейтрализовать всю прошлую память – так же как сильное тепло способно расплавить бронзовую табличку и тем самым уничтожить надписи, что казались вырезанными на ней на веки вечные.

Возможность, что страдание сжигает записи неправильных действий в прошлом, от которых человек не в силах избавиться никаким другим способом; и в то же время закрепляет в нем определенные качества, которые он считает желательными, но которые до этого посещали его лишь изредка, может пролить еще больше света на идею намеренного страдания при приближении смерти.

Люди, которые достигли необычайных высот понимания в своих областях, должны были рано или поздно задаться вопросом: «Как сделать такое понимание постоянным перед лицом болезни, старости и близкого исчезновения?» Художники интуитивно, а учителя сознательно приходили, кажется, к одному и тому же мнению – что намеренное страдание может оказаться именно таким закрепителем, той протравой, при помощи которой уроки, полученные в жизни, могут быть неотторжимо вкраплены в материал человеческого бытия. И в самом деле, Миларепа в своей боли поет открыто:

Болезни…

Лишь украшают меня велико…

Это дары, которыми я украшаю знаки моего совершенства…

Эту болезнь, которая так идет мне,

Я мог бы передать, но в этом нет нужды[75].

Однако для полной картины необходимо добавить еще две вещи. Во-первых, намеренное страдание возможно лишь для тех, кто уже давно освободился от ненамеренного страдания – то есть от обычных беспокойств, страхов, мрачных предчувствий, рабства у мнения окружающих, воображения о несчастьях и так далее. Единственное здоровое отношение человека, который обнаруживает себя во власти таких вещей, – это желание избавиться от них как можно скорее и укрепить свою веру в высшие силы. На самом деле, обременять себя намеренным страданием в придачу к этой ноше – нездоровая и даже патологическая тенденция.

Только тот, кто свободен от всего этого, способен понять, что для совершения того, что ему нужно, необходима новая огромная движущая сила. Такой человек может начать думать о трансмутации боли и неудобства – того сырого материала, в котором человеческие существа не имеют недостатка.

Именно слово «трансмутация» приводит нас к еще одной оговорке, которую мы должны сделать в наших доводах. Ибо «страдание» – это лишь описание того, как некоторые переживания представляются нам, с нашей точки зрения. Если они и в самом деле лишь «страдания», то они не достигли своей цели. Но у нас есть все основания верить, что они приносят с собой радость, экстаз или некую новую эмоцию, для которой у нас нет названия, – такой же или даже еще большей силы. Как же мы опишем состояние, в котором боль и радость присутствуют в равной пропорции, или в которой физическое страдание сопровождается эмоциональным восторгом? У нас нет средств для выражения такого состояния.

«Ты слышал, что я страдал, но я не страдал; и что я не страдал, но я страдал; что я был пронзен, но я не был убит; повешен, но я не был повешен; что кровь текла из меня, но она не текла, – так говорит Христос в апокрифических Деяниях Иоанна. – Одним словом, что они говорят обо мне, со мной не случилось, но чего они не говорят, то я выстрадал»[76].

* * *

Некоторые люди ради какой-то особой цели должны быть менее ясными в своих формулировках. Человек, которого я знал лично[77], после многих лет, посвященных учению и объяснению некоторых эзотерических идей своим друзьям, за несколько месяцев до смерти вдруг перестал что-либо объяснять. Казалось, что этой почти абсолютной тишиной и затворничеством он полностью отгородил себя от отвлекающей силы жизни, которая высасывает душу из каждого человека, если только он не закрепил в себе свое собственное поле сознания.

Затем, в последний месяц своей жизни, когда смерть могла наступить в любой день, его слабость достигла крайних пределов, а боль стала непрерывной, этот человек стал без всякого объяснения предпринимать целый ряд подвигов выдержки, совершенно необъяснимых с любой обычной точки зрения. В то время как доктора прописали ему полный покой, он требовал, чтобы его возили на долгие многодневные экскурсии через всю страну, во все те дома, в которых он жил в свое время в Англии. В этих поездках он не ел и не пил, а по возвращении часто оставался на всю ночь сидеть в машине, в темноте и холоде. Почти не способный передвигать ноги, он заставлял свое умирающее тело ходить шаг за шагом в течение часа по неровным дорожкам; вынуждал его подниматься на рассвете, одеваться, спускаться и подниматься по длинным пролетам лестниц; превращал ночь в день и требовал от своих спутников, если они хотели быть с ним, таких подвигов выдержки, которые они, в полном обладании здоровьем и силой, едва способны были совершать.

Наконец, в тот день, который, как он предвидел, был днем его смерти, он поднялся с кровати, оделся и, одной волей отбросив в сторону тех, кто хотел его удержать, спустился вниз и созвал к себе всех своих близких друзей, которым он мог теперь передать многие идеи таким способом, что каждый увидел в них решение собственной проблемы. Затем он ушел отдыхать, а на рассвете следующего утра умер в полном сознании.

Полное значение такого спектакля – как для самого человека, так и для тех, кто оказался рядом с ним, – должно оставаться для нас неизвестным. Можно только сказать, что этим он продемонстрировал некоторые способности – например, говорение с другими без озвучивания слов и общение с ними на расстоянии, которые обычно считаются чудесными. А также, что эти способности не использовались ради самих себя, но как функции другого состояния сознания и в связи с некоторой задачей, выполняемой в другом мире.

Страдание принадлежит природе физического или органического тела. Именно страх страдания привязывает человека к смертности. Добровольно принимая его, он обманывает природу и смерть. Он демонстрирует отделение своей воли от власти этого тела. Он отсоединяет душу, готовя ее к независимому существованию в невидимом мире. Он вспоминает себя. Так человек может подготовиться к сознательному бессмертию.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.