Глава 1

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 1

Уже несколько дней подряд самочувствие оставляет желать лучшего. Меня мучают кошмарные ощущения, которые я точно и описать-то не могу. Тело корежит, а перед глазами частенько мелькают туманные силуэты, блёклые сполохи. Хотя болью в полном смысле это нельзя назвать, но другого описания своим ощущениям подобрать не могу. Телефон «в отключке», как и я, совсем оторван от внешнего мира, выдернула его из сети, а себя из — общения.

На посетителей глаза бы мои не смотрели. И что они со своими проблемами ко мне? Когда я сама не могу разобраться в самой себе.

Какой-то непонятный холод скрючивает меня изнутри, леденеют руки и ноги, хочется забраться под одеяло с головой, уснуть и не проснуться. Вот бы убежать на необитаемый остров от всех этих проблем, которые плодятся, как мухи. Но острова в нужный момент под рукой никогда не бывает. И приходится выкарабкиваться из этого положения без его помощи. С каждым днем это необъяснимое состояние все более обострялось. Вот что интересно: на фоне полного житейского благополучия появилось желание умереть. Да и вообще постепенно начала ощущать себя немножечко мертвой, погасли все чувства и интерес к жизни. Тело отказывалось двигаться. От безысходности я просто легла, скрестив руки на груди, закрыла глаза и смирилась с тем, что пришло время... а чего — я тогда еще не могла себе объяснить. Постепенно скованность тела стала более ощутимой. Душа моя успокоилась и перестала метаться, и мне показалось, что я погружаюсь в сон. Наступила тишина и ощущение движения или падения, а может быть, водоворота — сейчас трудно восстановить в памяти, как это происходило.

То, что последовало за этой тишиной, было столь необычно и реально. Боль не исчезла, а стала ещё более конкретной. Тело находилось сразу в двух реальностях. Я переместилась в иное пространство и время, в прошлое. В те события, которые происходили когда-то со мной, другая жизнь, другое имя и судьба. Это не было похоже на фильм. Все было живым, реальным и осязаемым. Мне оставалось только наблюдать.

Сознание возвращалось вместе со жгучей болью в левом боку и ощущением скованности и стиснутости, хотя дышалось свободно. И я с ужасом начинаю понимать, что жгучую боль и скованность испытывает мое тело. К счастью, ум остается холодным и расчетливым. Так-так, что за теплая липкость под левым боком? Похоже, сочится кровь, которая медленно остывает. Не открывая глаз, я начинаю понимать, что все происходящее мною не запланировано. Более того, я не в курсе того, что произошло. Холодом пустоты вдруг распахнулось пространство, и я вспомнила.

Память!

Она яркой вспышкой озарила ступени, по которым я спускалась в нижнюю библиотеку, туда, где хранились рукописи и труды древних пророков. Что же мне там понадобилось? Не помню. Помню только черные ступени из обсидиана, шорох сзади, за пыльной тяжёлой шторой, и тупой удар в левый бок. Что-то металлическое покатилось вниз, опьяняющий запах, и сознание провалилось в черноту. Что же произошло потом с моим телом и где я? Не открывая глаз, слушаю звуки.

Тихо.

Где я? Возникает ощущение, что я нахожусь в большом помещении. Почему помещение? Воздух не движется. Тишина и запах ароматов курения. Медленно приоткрываю глаза и пытаюсь сказать себе, что это сон. Эхом звенит в ушах какая-то фраза. Закрываю плотно веки, пытаясь поверить в то, что это сон. Но тело болью возвращает в реальность. Открываю глаза снова. Холодная волна неистовости прокатилась гневом в моей душе, по моему естеству. Я, то есть тело мое, забальзамированное, лежит на подиуме в центральном зале дворца. Я, живая и осознающая, не могу прошептать ни звука, только глаза подвижны и могут смотреть. Только дышать и смотреть, а ещё вспоминать.

Луна бледным светом оросила пространство, и я вспомнила все. Но от этого не стало легче, и ужас происходящего начал проникать в мое сердце, дыхание участилось, стон погас в плотно сжатых губах.

Я — старшая дочь, принцесса, жрица, находящаяся у власти в центральном городе. Я из династии Ахи, из той династии, где веками народом правили женщины, передавая знания из поколения в поколение. Сверкающей и всемогущей династии хранителей Междуречья. И я — держательница престола на земле и в поднебесной, ответственная за гармонию в этой точке Геи. Гея — мать наших тел, существо, много времени назад предоставившее приют нашим заплутавшим душам. Геолисима!

Память медленно сочится в мое пространство, и боль непредсказуемости событий начинает терзать мой ум. Имя, мое имя? Я старшая, а дальше... Пустота. Так, что еще может служить мне подсказкой?

Лихорадочно роюсь в памяти, а точнее, в том, что от нее осталось. Крохотные кусочки прожитого мной времени в этом теле разрозненными звеньями из цепи событий начали выплывать, наполняя скорбью душу. Моим народом и экономикой с глубокой древности управляли женщины, правили блестяще и легко, по всему царству разливался покой, порядок и достаток. Мужчины поддерживали связь с Поднебесной, практически все время находясь в храмах, и это была большая честь, если Совет Старейшин выбирал мальчика в ученики к храмовнику. Высшая честь и огромная радость. Радость!

В сознании проплыла фраза: «Да не для всех». А для кого это было горем, кто же печалился по этому поводу, да с такой силой, что его эмоции запечатлелись в моём сознании? Кто? Кто? В голове снова чехарда из слов, фраз, образов и боль, которая усиливается от воспоминаний. Храмовники и жрецы. В их союзе хранилась великая тайна Междуречья, тайна блестящего царствования, тайна содружества и сотрудничества двух начал — мужского и женского, левого и правого, верха и низа. Результатом этого равновесия была гармония на всех уровнях царства. Каждый посильно занимался тем, что соответствовало качествам его личности. Жрицы поддерживали плодородие земель и скота, обилие дождей и ветров в меру, но самым главным искусством жриц было не изобилие, а любовь, которая проходила через их сердца, и заполняла все пространство Междуречья. И от этого слияния их сердец царство наполнялось достатком и славой. И это было единственной защитой от возможных набегов диких племён.

По обычаю престол получала старшая дочь правящей царицы. Но не по старшинству ей выпадала такая ответственность, а по силе и достоинству ее сердца. Малодушные и слабосердечные уходили по собственному желанию из дворца в поселения на окраине царства и жили в гармонии с природой и сферами, не испытывая потребности кем-то управлять, и даже собой. Места их обитания охранялись, и потому жизнь их была до однообразия спокойной и размеренной. Жили как птицы, стаями, создавая общины исходя из личных симпатий, и так же легко уходили в небытие по истечении срока пребывания на Гее. Младшие дочери царицы наделялись малыми царствами, которые располагались по всем направлениям относительно центрального царства, чтобы расширять и укреплять их. Юноши по достижении четырнадцати лет уходили в храмы, чтобы поддерживать и создавать новые жизненные пространства, сохраняя гармонию того, что было выстроено их предшественниками. Всё казалось продуманным и цельным. И то, что наша династия развивалась и расцветала, было обусловлено теми знаниями, которые марсианская цивилизация оставила нам в наследие и коим традициям мы тщательно следовали. Но на Гее условия отличались от тех, в которых была рождена и вскормлена раса птицегуманоидов, наших пращуров. Со временем всё изменялось и мельчало.

Мы все больше и больше очеловечивались, страсти стали касаться нашего рассудка и оказывать влияние на мысли и поступки многих.

Родив меня, матушка в тот же час, бросив свое порядком надоевшее ей тело, отправилась в мир иной, нисколько не волнуясь о судьбе того существа, которое провела в этот мир через свое тело. Вырастила меня, воспитав по всем правилам, приемная сестра отца, Тхакенда, бывшая управительница четвертого царства. По решению собора верховных жрецов, она оставила свой пост, передав его молодой преемнице, и всецело посвятила себя воспитанию маленькой сиротки. Четвертым в моей семье родился мальчик. Мать его — царица египетского царства Хетаки, по причинам вполне уместным отдала сына на воспитание в наш Северный дворец вместе с чернокожей нянькой. Очень красивый родился ребенок, таких изумрудных глаз я не встречала ни у кого из людей, только у диких черных кошек можно увидеть такой цвет. Нянька, казалось, ради забавы, а скорее всего, как я теперь начинаю понимать, по дальновидному плану, привезла его в покои одетым девочкой, и все так и остались при мнении, что привезли сестру на воспитание. Было ли это попустительство со стороны отца или коварно использованная магия, но мальчик так и рос принимаемым за девочку.

А я, что же молчала я? Об этом знали только трое: тайный советник, нянька и я. Мое малодушие ли заставляло молча наблюдать за всем происходящим, или это объяснялось присутствием чар египетской царицы Хетаки, где теперь искать виноватых? И есть ли в этом смысл? Если я нахожусь в таких условиях, значит, и во мне есть причина. Вопрос один: много ли этой причины?

Шорох, мягкое прикосновение лап к каменному полу, не имея возможности поднять голову и посмотреть, почувствовала осторожное прикосновение внимания кошки, моего маленького пушистого советника. Это необычное существо, имеющее кошачье тело, с тех пор, как себя помню, всегда находилось подле меня. Ее серебристые глаза отвечали мне на все вопросы о метаморфозах погоды и о движении подземных вод. Даже в дальних поездках она сопровождала меня. Лохматое создание осторожно приблизилось к подиуму и, встав на задние лапки, заглянуло мне в глаза.

«Коварный человек, коварный. Он всех жадно захватывает. Умная ты, но не кошка. Жаль», — прошелестело в моем уме. Это прошли в сознание ее мысли.

«Помоги мне, что произошло? Я ничего не помню». Настроившись на её волну, я пыталась через сознание маленького зверька увидеть что-нибудь из события, произошедшего со мной.

«Тебе уже помогают, ты только постарайся настроиться на приём сообщений. А я тут поблизости буду».

«Теперь не теряй рассудка и будь холодна, как пламень в ночи, и сохрани терпение и доверие к себе и вспоминай, вспоминай, вспоминай... время вспомнить до рассвета», — прозвучал в глубине ума ментальный голос верховного жреца, по роду отца моего, несравненного Аксипотамуса.

Теперь я вспомнила все! Пространство раздвинулось, цветовые потоки по спирали вошли в мое сердце, неся импульсы воспоминаний, неся помощь моего отца, который в это время находился в центральном святилище храма во главе старейшин. Чтобы помочь мне за короткое время вспомнить все, он открыл свое сердце для моей нестерпимой боли, которая сочилась и заполняла все мое существо, для всей боли: и тела, и разума. Он впитывал ее в себя, чтобы я могла освободиться от скрежета гнева, наполнявшего сознание, чтобы могла вспомнить и довести то, что исправить уже было невозможно, до логического завершения с наименьшими потерями для пространственно-временного колодца. Это было необходимо сделать в интересах не только настоящего, а также и будущего, и даже более того.

Память открывалась еще несколько мгновений, и эти просветы в сознании развернулись, и картины прошлого проступили еще четче. Перед моим внутренним взором возникли голубоватые своды Центрального святилища храма. Единственный раз мне было позволено взглянуть в глаза своей судьбы и мельком — даже не увидеть, а прочувствовать эту нить, называемую жизнью: прошлое, настоящее, будущее. Это произошло во время посвящения на царствование. Оно происходило там же, в центральном святилище храма, у колодца Забвения и Памяти. Колодец Абсур-хи, напоминающий овальный бассейн, был окантован камнем, похожим на гранит, и выстлан по внутренней поверхности единой пластиной в три слоя: золото, серебро, литий. А внутри этого сооружения хранилась светящаяся субстанция, как огромная капля, возвышавшаяся над краями хранилища. Эта жидкая пространственновременная структура сознания, которая была воссоздана по архивным записям наших пращуров, пришедших на Гею с далекого Кседота. Впоследствии тут, на Гее, названной аборигенами Марсом, уже в первом тысячелетии правления нашего народа.

Колодец Времени. Там записано все: прошлое, будущее, все. К служителям храма, хранителям времени, предъявлялись воистину нечеловеческие требования. Подумать только, какими необходимо обладать качествами личности, чтобы была возможность выдержать и не вмешаться в ход событий, имея на это силу, но не имея права и отвечая не только за свои слова, но и за каждый шорох мысли, за каждый свой вздох. Таким был тот, который приходился мне отцом по линии человеческой, — Аксипотамус. Я увидела его склонившегося над сферой Колодца Времени. Светлые волосы Хранителя спускались до плеч, схваченные золотистым обручем, закрывающим часть лба. Состав сплава этого обруча усиливал каждое сказанное слово до необходимого диапазона, и это же происходило с любой мелькнувшей мыслью. Статное тело, которому не было возраста, и глаза своей глубиной могли соперничать с Колодцем Времени. Я утонула в воспоминаниях и окунулась в детство.

В те времена мне, будущей царице, позволяли присутствовать на церемониях, проводимых в храме. Меня учили царствовать. Это тогда я в первый и последний раз дотронулась до священного камня, который отец носил оправленным в белый металл на правой руке. Камень был похож на небольшое птичье яйцо голубого цвета. И магическая глубина камня, свет отцовских глаз и бездна колодца сливалось в единое созвучье временного портала. Там был вход и выход этого мира. Тот безумный холод промежутка времени я помнила всю жизнь. Холод от камня, леденящее звучание которого прошло через мою руку и мое сердце. Я тогда не отдернула руку, а так и стояла, глядя в глаза главному храмовнику. В моём сознании с огромной скоростью пронеслась цепь моих воплощений, и не только на этой планете. И это был миг и бесконечность одновременно, темнота и свет, леденящий жар. Мне не было страшно, мне не было больно, мне было никак. Меня просто не было. А был полет сознания, в полете и движении, остановка в невесомости.

Тогда, в тот день, главный храмовник, взяв меня на руки, отнес к дворцовому входу и поставил на колонну. Глядя через сердце прямо мне в душу, проговорил: «У тебя, как ни у кого, есть сила и умение выходить из переходов черных временных порталов с непомутненным рассудком, запомни это навечно».

Это были первые слова, сказанные им лично для меня.

— Ты когда-нибудь снимаешь этот камень? — спросила я у него.

— Нет, когда я его сниму — это будет означать, что я исчерпал все свои возможности для убеждения тебя.

Он поклонился мне, маленькому созданию, стоящему на колонне, и ушел неслышной, скользящей походкой. А я простояла до заката, глядя на солнце, не шелохнувшись. С последними его лучами я уснула, свернувшись, как кошка, а проснулась от света луны, но уже в своей постели.

И теперь, глядя через пространственные отражения, я вижу, как боль из моего тела, из моей структуры сочится по связующей нити сознания в ум и тело верховного храмовника и любимое и почитаемое мною существо все больше погружается в мою боль, впитывая её в себя. Я чувствую, как от боли холодеют его руки и лицо, сжимается сердце, учащается дыхание.

Вспоминаю. Вспоминаю. Столб. Тело маленькое... мелькание каких-то лиц, событий, полоски эмоций, моих и чужих. «Вспоминай, вспоминай», — собирая волю — собираю память. Вот уже восприятие пространства становится устойчивым и я вхожу в новый объём памяти.

Я царица в полном парадном одеянии, которое указывает на законную власть, положенную по закону перворождённым. Гибкое и сильное золотистое тело, золотая, прошитая серебром одежда и одновременно непричастность, непривязанность к телу и к положению. Лёгкое, волшебное состояние! Но при этом присутствует несгибаемое намерение держать свою линию. Наблюдаю, как я иду по множественным переходам, ступеням и снова переходам в резиденцию Верховного Жреца. Вспоминаю, что на этой встрече настояла я, и что откладывать решение беспокоившего меня вопроса я не могла себе позволить. Мне было важно решить проблему, о которой умалчивать было уже невозможно — это о брате. О моем брате, о том, которого привезли из Египта якобы девочкой. Ему исполнилось уже девятнадцать лет, и все во дворце считают его женщиной и готовятся к посвящению и передачи власти одной из окраинных областей нашей территории. Вот и пришло время всем придворным моралистам повеселиться, как быть мне? Вынести это на совместный совет? Это будет потрясением для государства. Начнутся ненужные разговоры, досужие вымыслы, поползут сплетни. Это всё внесёт сумятицу в умы людей, а там и до крупных волнений недалеко!

Допустить посвящение я не могу, а время уже упущено, и я считаю это попустительством со стороны моего отца, ведь он ведал обо всём, что происходило в государстве, и должен был предвидеть такой исход, но не принял никаких мер. Я пришла на встречу с полным намерением отстоять свою позицию и обвинить Верховного Жреца в попустительстве. Я чувствую свою силу и уверенность. И по полному праву требую принятия жестких мер к брату, называемому Акхипотоменой. У меня единственное решение — выдворить это посмешище за пределы моего царства. И я хочу, чтобы это было не только мое решение, но и одобрение со стороны совета жрецов

Отец ожидал меня, стоя на открытой западной террасе. Он обернулся, услышав мои торопливые шаги. Жестом предложил присесть за овальный стол, стоящий на средине. Внимательно посмотрел мне в глаза, положил руки на стол.

— Ты стала характером очень похожа на мужчину. Несгибаемая воля — это хорошо, но для воина, а ты правительница народа Ахи, тело дано тебе женское, и оно гармонично проводит тот поток, который предназначен для сохранения гармонии именно женской, гибкой структуры пространства. А ты пытаешься совместить два разнонаправленных потока. Целесообразно ли это? — отец смотрел мне в глаза и жестом успокоил волну уверенности в своей силе и правоте, которая всколыхнула мой ум.

— Брат стал посмешищем.

— Но никто же и не догадывается, что он мужчина, и никто не смеется. И почему тебя возмущает, что у твоего брата любовник мужчина? Что делать, если он чувствует себя женщиной? Смирись.

— Пусть чувствует себя хоть кошкой, мне все едино, но не в моем царстве и не на моих глазах. И где он набрался наглости и высокомерия, чтобы решиться претендовать на царствование? Как он может принять свой народ таким, какой он есть, если даже свое тело он не принимает таким, какое ему дано по закону Колеса времени? Кто будет править? Он или его любовник? И что это будет за правление? Что будет с народом?

— Ты правильно мыслишь, но ты отошла от линии наследия женщин Ахи. Сердце твое заполняет гнев, а где гнев, там искажения пространства и событий. Не ты была причиной этих событий, но ты можешь благотворно повлиять на следствия.

И, глядя в мою душу, он снял перстень с правой руки, затем с осторожностью положил его передо мной.

— Ты можешь взять его и принять любое решение, только помни, что оно повлияет на всех нас не только сейчас, но и в далеком будущем.

У меня даже руки не дрогнули, даже мысленно я не потянулась к камню. Только свет из моей души заполнил все вокруг. И я поняла. Не своей волей, не суровым приговором, а потоком любви сердечной, что является частью потока Вселенной, надо спасать царство. Я поняла. И проснулась душа моя, поняв всю иллюзорность власти человеческой.

Поклонившись и поцеловав руки хранителю, я вышла со знанием, как надо поступить. В древней библиотеке, на нижних этажах, есть рукописи одной из основательниц династии, мудрейшей Архиотопеды. Там я найду то, что мне надо для прояснения и решения того, что волновало и не давало покоя. Окрыленная своей идеей, я не шла, а летела по галереям, не замечая ничего вокруг. Вот поворот, еще один. Теперь в нижний зал. А там по множеству ступеней ещё ниже, в хранилище. Я уже предвкушала поток блаженства, который почувствую, коснувшись древних, чистых знаний.

«Кошка, что же ты путаешься под ногами? Ох, потом расскажешь о погоде. Зачем цепляешь когтями за платье? У меня нет сейчас время для того, чтобы настроиться в диапазон твоего сознания и слушать твою ментальную болтовню. Потом поговорим. Я тороплюсь». И, засмеявшись настырности этого маленького зверька, взяла его на руки. Вот ступеньки, скорее вниз, и там, в архивах, старательно записанное сокровенное знание. Дух самой мудрой Архиотопеды там.

Вдруг как будто ветер шевельнул ткань слева, прикрывшую вход, и я ощутила внезапный удар в спину. Резкий незнакомый запах и звон металла по ступенькам, и я погрузилась в беспамятство. Там вечная чернота и безвременье. Зависнув в этом состоянии, ты не осознаёшь себя. Не понимаешь, кто ты был, откуда пришёл и куда направлялся. Забываешь ВСЕ! После этого существо никогда и нигде не воплощается в теле, а так и висит, не осознающее себя и всё остальное.

Меня отправили в черный провал. В смерть, в безвременье.

Немой крик в невесомости, крик, от которого рассыпаешься на кусочки, на атомы.

И нечем дышать.

Даже тому, которое бестелесно, нечем дышать. Кусочки тебя закручиваются в спираль, сжимаются, каждую секунду меняя скорость, разбиваются на ещё более мелкие, и это всё ТЫ!

И леденящий душу холод, вечный, никогда не заканчивающийся холод, и тьма, холод тьмы и скрежет, раздирающий ткань души.

ТЫ НИКТО.

ТЫ НИГДЕ.

ТЫ НИКОГДА.

Сколько это продолжалось, понять невозможно, это, вероятно, зависит от того, с какого местоположения наблюдается и чувствуется. Снаружи это может показаться мгновением, а для меня была вечность, тянущая душу крючьями.

Но откуда-то из близкого далека пробилась тонкая голубоватая дымка звука, даже не звука, а предзвучья, и не цвет, а предцветье. Возник расплывчатый образ. Что-то знакомое и значимое. С усилием удерживаюсь за этот мираж, цепляясь за его края, вытягиваю себя из липкости чёрного провала. Камень из перстня, это он был проводником от источника этого посыла. Там, где человек не в состоянии сохранить разум, приручённый камень служит ему проводником.

«У тебя есть силы пройти промежуток, ты умеешь, и умела всегда». Это даже не прозвучало, а словно пахнуло. Предзапах.

На тонких цыпочках сознанья

В душе тропинку проложу

Из осязанья в вечность знанья

Звук в переходах отслежу

И выплывая из тумана

В бытийность из небытия

И из вселенского дурмана

Из нечто Я выходит Я.

Получилось!!!

Я вспомнила в срок. Память вернула мне многое: намерение, уверенность, терпение, безжалостность. Нет, не жестокость — жалость к себе отсутствовала, равно как и к другим. Каждый получает то, что получает по своим деяниям. И никто не виноват в этом. Это жизнь. Жизнь в теле есть великая игра времени...

Звон открываемой двери и гулкие шаги, уверенные шаги. Я уже давно поняла, кто придет первым утром моей смерти. Закрываю глаза и позволяю себе расслабиться, останавливаю частоту дыхания. Вдох — и полчаса, выдох, затишье — и еще полчаса. Шелест шагов и слов. Слышу очень знакомые голоса. Шаги затихли, кто-то наклонился надо мной, чувствую взгляд на лице.

«Я знаю, ты меня слышишь, открой глаза, — пауза, — открой глаза».

Мне надо выгадать время, дождаться. чтобы он даже не догадался о том, что я в сознании, не понял, что на самом деле происходит.

«Не слышит, еще до вечера можешь быть спокойным», — не голос, а шипение змеи.

«О Боги, терпенья мне, терпенья».

Через некоторое время, следуя традиции, откроют ворота и впустят людей попрощаться с царицей, а потом.

В сознанье врывается голос, даже не голос, а частота звучания сердца. Мне помогают понять и услышать то, что я не успела прочитать в рукописи.

«Падение с высоты вселенской дает злость и отчаяние, невозвращенцы — это те, кто проклял свой род, свою кровь. Стремительное падение Духа дает затухание памяти, и от звенящего золота сердца остаются только черные головешки. Чтобы проскользнуть во временных переходах, нужен холодный ум, трезвый рассудок и горячее сердце. Удержись от гнева, и ты воскреснешь».

Как удержать понимание, что это все игра, в то время, когда сердце разрывается от боли.

Как принять такую игру, когда предают родные и близкие?

Как отыграться и без потерь выйти из игры?

Волна любви и благодарности, признательности и восхищения мудростью рождается в сердце по отношению к Хранителю Времени, старшему Храмовнику, к тому, кто здесь мне отец. Он всё знал еще тогда, когда ребенком поставил на срез колонны меня у входа во дворец. Знал, но имел силы не вмешиваться в мою судьбу и в ход событий. И только тогда, когда я сама решила простить всех, он принял решение помочь мне.

Скрип дверей и осторожное переступание ног. Пошел народ.

— Внезапная кончина от неизвестной болезни привела нас к такому горю. Подходить близко запрещено, — визгливый голос неприятно резанул мне по сердцу.

— Да, болезнь называется «предательство и лжесвидетельство». Прощаю во все века и времена. За все. Всех.

Я открываю глаза, не в силах сдержать обиду. За колонной, прячась от собственного страха, моя дочь Харохсея. Это являлось тайной, по настоянию храмовников никто не знал, что она моя дочь. Сейчас я не могу вспомнить причину этого. Ей была предназначена через год служба в храме Наблюдения. Нянька Харохсеи испугана до полусмерти таким поворотом событий и не понимает сути происходящего. Я смотрю ей в глаза и вижу усталость и страх, не за себя, за наследницу. От ощущения своего бессилия глаза мои наполняются влагой и по щеке сбегает слеза, оставляя дорожку на раскрашенном погребальным узором лице.

— Вот досада, погребальный макияж испорчен. Хочешь не хочешь, а игра теперь начнётся в открытую. Ну что ж, поиграем. Боли нет, страха нет, только покой и холодная безжалостность. Так-так. Вот и любимый братец. Почуял, стервец, неладное. Глаза — как у нагадившего огромного кота. Алчный и похотливый блеск.

— Ну что, дорогой? Как поступишь сейчас? Люди вокруг. Умен, конечно, с такого расстояния мало кто разглядит дорожку от слез. А вот глаза открытые... Ну, хитер, молодец, находчивый. Склоняется, в поклоне закрывая от всех мое лицо. В глазах страх и ненависть. Немой вопрос: «А могу ли говорить»? «Нет», — отвечает, успокоившись, сам себе.

День был длиннее вечности. Со мною простились все, кого впустили. Все разошлись, наступила тишина. Лживая принцесса с накопленной за день злостью с усилием нажимает на раненый бок. У меня боли нет, боль вытекает в открытую реку отцовской любви и растворяется в ней. Брызгая слюной, с шепота срываясь на повизгивание, брат требует принести ему острую ритуальную золотую спицу.

— Я проколю тебе сердце, ты навсегда забудешь меня и не станешь мстить.

Да, исход игры опять не в те ворота. Все как в страшном сне.

— Отец, что же там дальше, ты же знаешь?

— Решай по ходу игры, главное — сохранить память. Чтобы вернуться, надо помнить — Где, Куда, Как и Кто ты.

Игла соскальзывает и царапает мне шею. Смола, которой заливали горячей меня живую, уже затвердела. Злость и отчаяние братца начинает заливать пространство. Чего доброго, срезонирую на ненависть и я, и тогда она начнет выжигать моё сердце. А это смертельно опасно для Души. Чьи-то шаги по коридору. Он в бешенстве бросается к дверям, загораживая их с наружной стороны. Я знаю, чьи это шаги, маленькой Харохсеи. Она, не замеченная никем, бродит по темноте коридоров. Кто будет обращать внимание на маленького глазастого человечка, тихонько шныряющего по темным уголкам и за всеми подсматривающего? Ребёнок телом, она имела блестящий ум, превосходную память и умение проникать в суть происходящего. Но не судьба ее привела сейчас, а ненависть, которая нашла приют в её сердце. Дети легко впитывают эмоции окружающих их взрослых, особенно родственников. И потом страдают, не умея владеть собой. Лязгнул тяжелый засов на дверях. Теперь никто не сможет ко мне подойти неслышно. Сразу братец всполошится — наверное, там, под дверью, и лёг спать. Да и какой ему сон, ждет, когда всё затихнет. Тёмные дела творят в темноте, поэтому темноты и опасаются люди. А дело-то не в ней, а в человеческой подлости. Свет луны начал заливать пространство. Не желтый и мягкий, как золото, а кровавый, с черными рваными тучами на небе. Такой ночи я не помню над нашей Геей, этот знак говорит о великой беде, спустившейся с небес. Зло опустилось на царство. Полночь. Скоро братец придет меня убивать, необходимо опередить его, и я принимаю решение. Быстро прощаюсь с уже ненужным физическим телом и покидаю его. Выхожу на террасу, залитую лунным светом. Свобода!

Надо только привыкнуть к легкости и подвижности тонкого эфирного тела. Кошка, мурлыча, пытается потереться о ногу.

— Что ты, Я же — тень. Лучше поделись местом в теле, — прошу ее.

— Ты большая и не сумеешь быть маленькой. Иди на задний двор, там в клетке большая кошка, черная Матайя, с изумрудными глазами и когтями, быстрыми и острыми, — прожурчала она мне в ум.

Луна сегодня мне в помощь, хоть и зловещая, но огромная, яркая. Без физического тела трудновато с непривычки и передвигаться, и смотреть. Всё кажется в лунных разводах, нечеткими линиями прорисовывается окружающее пространство. Богиня Ночи высветила мне дорожку оранжево-кровавым светом, и это помогало немного ориентироваться. Тело, которое из мяса и костей, медленно остывало и еще пыталось удержать меня и вернуть в себя. Хорошее было тело. Оно хотело жить. Но там оказался тупиковый вариант Игры. Смерть со злом и забвение себя. Нет, мне необходимо изменить ход событий.

Черная пантера заурчала, увидев меня, и открыла зеленый глаз. Хитро заводила хвостом, зная, зачем я пожаловала.

— Поделись телом, — пропела я ей в ум на кошачьем диалекте.

— А ты не будешь мне мешать? — в ответ подумала черная красавица.

— По возможности нет.

И она подвинулась. Вхождение в чужое тело — занятие для чувствительных существ не из приятных, но лучше уж так, чем совсем без него, пока.

— Человеческие страсти, ум человеческий склонен к излишествам, — прохихикалось теперь в моей уже голове.

— Да, это так, — не могла я не согласиться.

— Теперь у меня есть хорошая охота. То визгливое существо я давно уже заметила. Повеселимся, — и она, а теперь и я, когтем скинула засов и вышла из клетки.

— Сначала утолю голод. Пойдем за кроликами, а потом покажу тебе тропу, на которой будет добрая охота, — и она мысленно хмыкнула на мой не прозвучавший ответ.

— Я тебе тело, а ты мне эмоции для действия, и мы в расчете, — продолжила она уточнять наш договор.

У меня возникла потребность на время ее ужина выйти из тела, что я и сделала, и вовремя. Кровавое пиршество не принесло бы мне никакого эстетического наслаждения, более того, погрузило бы меня во тьму астральную. Но её тело мне будет необходимо еще по крайней мере три луны, пока будут совершаться ритуалы по отношению к умершей царице.

Да, это как будто просто дикий сон, происходящий со мной наяву. Пантера умылась и, свернувшись, задремала.

— Подожду, пока кровь кроликов переварится, тогда и вернусь в звериную шкуру, — решила я.

Дворцовая площадь заполнялась народом. Уже трудно было найти свободное место, но люди все прибывали и прибывали. Мое усопшее тело, забальзамированное и одетое по всем правилам, медленно выносили из Дворца через центральный вход. Звучание хорхе (это такие длинные трубы) наполнило все пространство по всей округе.

Казалось, что, кроме труб, звучать было нечему. Для меня время застыло в единое созвучие. Прошлое, настоящее, будущее, все слилось в единый поток. Где я, что я? Одно тело — там, в центре людского внимания, а я сама, прячась за каменным парапетом, наблюдаю за всем происходящим из тела черной кошки.

Ритуальное шествие углублялось по тропе, которая скрывалась в густых зарослях. Тело несли в усыпальницу, спрятанную от любопытных глаз в недрах горы. Грот с незапамятных времён находился в горе, он вырос вместе с ней. Порода образовала естественную полость, а подземные воды промыли вход. Шествие замыкал мой разлюбезный братец, лихорадочно оглядываясь по сторонам. Его глаза пытались увидеть что-либо в тенях деревьев.

— Не меня ли ищешь и пытаешься разглядеть сквозь заросли? — подумалось мне, но уже как-то безразлично.

На холме было тепло и сухо. Хозяйка тела, пантера, знала эту удобную лежку давно. Это было понятно по свисавшим с сухих веток клочкам её шерсти. Я уже начинала привыкать к этому пушистому гибкому телу и понимать всю выгоду такой формы тела, одновременно с которой получаешь одежды. Только ныла правая лопатка от свежего удара. Час назад я своими мыслями о неизбежном падении помешала пантере завершить благополучно прыжок с дерева на землю. Привычка к динамике человеческого тела давала о себе знать. И то, что число ног увеличилось, а рук не стало, тоже было весьма непривычно. Время в соседстве с сознанием зверя тянулось по-другому, а как — я не задумывалась. Казалось, прошел миг, а процессия уже возвращалась обратно. Вечерело, синие сумерки опустились на тропу. Мы, покинув укрытие, пошли каждая по своим делам. Черная кошка — охотится на человека с резким, визгливым голосом, а я — навстречу своей судьбе.

От неожиданности братец даже присел, обхватив голову руками. Как тут не испугаешься, когда перед тобой возникает зверь весьма внушительных размеров. Пантера пригнулась, и ее голова оказалась на уровне его лица. Я заглянула ему в глаза.

— Ну что, дорогой, — прошелестела я ему в ум, — ты счастлив? Какое оно, счастье от предательства? — он услышал меня, не совсем понимая, что произошло. Липкостью лжи повеяло из его сознания. Ненавистью и страхом из его сердца. Пантера, почувствовав его агрессию, молниеносно приготовила лапу для удара. Убить его не входило в мои планы. Я едва успела перенести это движение в прыжок в сторону. Животное улетело в колючие кусты, сознание царицы Атихии погнало ее подальше от людей. Над толпой жриц пронесся гул.

— Это знак, это знак опасности, которая нависла над нами.

— Да, если б вы знали, насколько правы, — подумала я, жестко управляя телом животного, ведя ее подальше от них, к скалам.

Сердито фыркая, пантера зализывала поцарапанную морду. Она не думала о моей неуклюжести, ее позабавил страх людей. Неприязни ко мне у нее также не было. Слегка ободранная шкура не причиняла мне боли, а хозяйка тела об этом даже не думала. Ее радовала вновь обретённая свобода, да и мое соседство тоже устраивало.

Пять долгих лун мы ходили по переходам дворца, тенью наступая лжепринцессе на подол ее платья. Сея этими действиями страхи у заговорщиков и домыслы у тех, кто был прозорлив и наблюдателен. В то время я не могла дать себе полного отчёта о цели этого преследования. Ум как-то отодвинулся в сторонку и только иногда делал робкие замечания по поводу моих действий. Находясь в теле животного, я воспринимала мир совсем в другом ракурсе. Мало о чем задумывалась и ничего не решала, произошёл переход на чувственное восприятие реальности. И это не было оскудением восприятия, а наоборот, мир стал текучим и переливчатым, вкусным, заполненным нескончаемым потоком запахов. Пахло все. Деревья, все живое и неживое, мысли людей, оказывается, тоже имели запахи, да еще какие! Думать — оно, конечно, не думалось, но все действия соответствовали моему несгибаемому намерению. Торжество справедливости. Вот как оно тогда звучало!!!

Коронация проходила в полдень на западной дворцовой площади. Народу пришло намного больше, чем могла вместить в себя эта площадь. А люд шел и шел, молча, не переговариваясь, не глазея по сторонам, как на казнь. Многие думали о неминуемой погибели — какой, они еще не понимали. И бросив все свои важные и не важные дела, двинулись к дворцу, своими глазами увидеть то, что происходит в самом сердце государства. Несмотря на скопление народа, стояла тишина, только пыль клубилась, поднятая тысячами ног. По правую руку лжесестры восседала царица Ахинеда. По левую руку — мать его, Хетаки. Вот они, кудесники, магия и чары в полной силе. Суть и причина всего произошедшего. Неуемное желание власти, безудержное стремление к управлению, во что бы то ни стало.

— Ах! — вздрогнула толпа одновременно. Народ просто онемел от такой наглости черной дикой кошки.

Молниеносно перескочив парапет, отделявший ступени, ведущие к портику от крутого обрыва, она приземлилась перед восседавшими заговорщиками. Пантера сидела, как бронзовое изваяние Озириса, и пристально глядела на эту троицу, возомнившую себя богами. Просто сидела. Моя воля и намерение парализовали все посылы хищника, чьим телом я воспользовалась. Это продолжалось мгновение и вечность одновременно.

А потом был острый удар в голову. Меткий и смертельный. Меня убили во второй раз вместе с существом, давшем мне приют в своем теле.

— Тебя ждет воздаяние за помощь, — прошелестела я, мысленно благодаря черную кошку, и быстро выскочила из тела, встав во весь рост. Солнечные лучи высветили мою Тень, и не только видящие, но и все простолюдины увидели призрачную суть усопшей царицы. Да, мясо дает плотность тонкому телу. Та пища, которую ела пантера, придала ему видимость, и то, что называют привидением, стояло, вглядываясь в лица тех, кто назвал себя правителями.

— Царица Атихия, царица... — шепот перерос в гул, который, заполнив площадь, поднялся в поднебесье и потряс линии пространства. Бледность и вечный холод промежутка сковал троицу заговорщиков, но мне уже было не до них. Линии замкнулись. Я оказалась вне круга. Теперь счет моего времени пошел вспять.

— Этот круг закончен, и у меня есть время, чтобы сориентироваться, не дать себе соскользнуть на дно временного колодца. Я найду себя во времени и пространстве, помогу себе вспомнить все, и не только себе. А всем тем, кто связан со мной и принимает такое решение — вспомнить себя. Я умею это. Благодарю Вас, Совет Старейшин, великий поклон тебе, несравненный Аксипотамус. Благодарю всех во все века и времена, и прощаю. Простите и вы меня. Я свободна. Свободна от лени, от ненависти, от лжи, от обид и злобы, от всех хвостов, которые задерживают потоки времени от их естественного течения.

Вот уже который день я стою перед распятьем, к которому привязан брат. Стою и смотрю. Нет ни ненависти, ни сожаления. А что же есть? По какой причине намеренно нахожусь тут? Какое такое чувство позволило мне скатиться в тысячелетнюю глубину пространственных линий? Туда, куда многие тысячелетия, надеясь быть услышанной, я буду посылать свой немой крик. Той, забывшей себя женщине, живущей в двадцатом веке нового летосчисления.

Радость явилась причиной моего падения. Радость оттого, что возмездие свершилось. Да и не полная радость, а только малая искорка, такая незаметная на первый взгляд. А каков результат? На чаше веков эта малая толика радости уж очень тяжела.

Вот уже восемьдесят человеческих весен и зим, бестелесная, я сижу на срезе той колонны, на которую когда-то посадил меня Великий Храмовник ребенком. Плотного тела у меня нет, только призрачная суть. Уже тогда он знал о том, что могло произойти. Сколько воли в его могучем разуме и любви в сердце, которые спасли мою душу!

И все это время я кричу через промежутки безмолвным криком.

Кричу сама себе.

Где я — та, которая примет решение вспомнить все?

Которая решит поднять с колен, с той позиции, куда ее завела, казалось бы, совсем безобидная искорка радости.

Кто упал с высоты,

Тому крылья ломать,

По оставленным срокам ползти.

Кто упал с высоты,

Свое имя сберег,

Тому свечка горит на пути.

У меня нет физического тела, но эмоции всё равно перетекают в моем лёгком и едва видимом теле. В сознании мечутся магнитные бури пространственных потоков, образуя вихри. Они переплетаются со временем и образуют пространственно-временную паутину, в которой я, та, другая, сейчас нахожусь, шагнув через тысячелетия.

Месть и мстительность. Как это сладко для самости, и все это напитывает Ложное Эго, усиливая его. Брат привязан к распятию не из злобы и ненависти, а в искупление им содеянного беззакония, для того, чтобы уравновесить чашу весов между законом Божественным и человеческим. Для чего я стою перед ним, внимая всему тому, что происходит вокруг и внутри его существа? Что пытаюсь понять и для чего все это запоминаю? Как может эта боль за несостоявшуюся жизнь мне помочь?

Больно! Невыносимо понимание, что, бестелесная, я ничего не могу уже исправить, изменить, разрушить и создать.

Не виню его в содеянном зле, не жалею себя, как безвинно пострадавшую, а силюсь понять принцип Великой Игры, в которой мы все застряли. Благо, времени у меня достаточно, и даже более того. Тело привидения хорошо тем, что не требует для себя внимания. Ему без надобности пища, одежда, кров и почести.

Ветерок ласково пронизал меня, оставив в том месте, где когда-то находилось сердце, тепло, как от прикосновения ладони к спине. Это тепло наполнило мое сознание уверенностью. Также возникло понимание важности происходящего, вернее моего отношения к происходящему. Сейчас, в этом времени, находясь в безумной душевной боли и в бессилии от невозможности все изменить, необходимо простить.

Всех, вся и за все.

Начиная с себя. А это самое сложное для меня, и на самом деле — необходимое. Как простить себя за то, что увязла в гордыне и перестала обращать внимание на очевидное? Есть ли оправдание презрению, которое я начала испытывать к тому существу, перед которым я сейчас нахожусь? Нежелание признать право на существование и такого проявления сути духовного существа — это уже не смирение. Все произошедшее показывает на присутствие неуемной гордыни. Ступив однажды на эту стезю, я потянула за собой всех тех, кто мне доверился, а также поддерживающих меня.

Как простить себя за то, что невозможно обратить вспять?

Прощаю. Прощаю себя за все: за гордость и глупость, за верхоглядство и духовную лень, за гордость и гордыню.

Прощаю во все времена и во всех пространствах.

Мое внимание растеклось по промежуткам пространства, через временные порталы, пронизывая сеть веков, прощая себя ту, которая снизойдет по этим линиям.

Прости себя!

Эхом пространства посылаю намерение самой себе, той, которая будет жить в XX-м веке.

Той, которой предстоит вспомнить себя сидящей на срезе колонны и смотрящей в свои глаза через время и пространства. Через жизнь и смерть.

Прости, а простив — вспомнишь.

И так по звучащей спирали покаяния, восходи, возвращайся в поднебесье. Позволяя вернуться к самим себе всем тем, кто с тобою связан, очистив путь от своих обид и проклятий. Воссоздай свой первоначальный облик, облачи свои воспоминания в суть, открой выход...

Болью в пространстве, всхлипом предсмертия, меня вернуло в то место, где я присутствовала привидением принцессы.

Воспользовавшись отсутствием моего внимания в том месте, к уже изрядно увядшему телу брата-заговорщика, приблизился дворецкий казначей, держа в левой руке чашу с водой. Поднеся ее к губам распятого, он подождал, пока тот сделает несколько глотков, и молниеносно вонзил в грудь клинок, ярко сверкнувший на солнце.

Чаша, ударившись о камень, раскололась, осколки разлетелись. Жизнь этого тела, которое так и не доиграло свою Игру, закончилась.

А моя игра только началась.

Прости и ты меня, Дионисий. Ударом остановили твое жестокое сердце, но жестокость не останавливается ударом, он только ее умножает.

Посеянная единожды ненависть дает пышные всходы, такие, что мир содрогается.