Часть I. Преддверие к виденью

Часть I. Преддверие к виденью

1

2 апреля 1968 года.

Дон Хуан секунду глядел на меня — казалось, он совсем не был удивлен моему появлению, несмотря на то, что прошло уже более двух лет с тех пор, как я последний раз приезжал к нему. Он положил руку мне на плечо, улыбнулся и сказал, что я изменился и выгляжу толстым и мягким.

Я привез экземпляр своей книги. Без всяких предисловий я вынул ее из портфеля и протянул ему.

— Это книга о тебе, дон Хуан, — сказал я.

Он взял ее и одним движением пролистал страницы, как если бы это была колода карт. Ему понравился зеленый оттенок переплета и формат книги. Он погладил ее, повертел в руках, а затем вернул мне ее обратно. Я чувствовал большой прилив гордости.

— Я хочу, чтобы ты оставил ее себе, — сказал я.

Он покачал головой в беззвучном смехе.

— Лучше не надо, — сказал он и затем добавил, широко улыбаясь, — ты знаешь, что мы делаем с бумагой в Мексике.

Я рассмеялся. Мне показалась прекрасной его ирония.

Мы сидели на скамейке в парке небольшого городка в горном районе Центральной Мексики. Абсолютно никакой возможности дать ему знать о моем намерении посетить его у меня не было, но я был уверен, что найду его, и нашел. Я провел в этом городе совсем немного времени прежде, чем дон Хуан прибыл с гор — я нашел его на рынке, у прилавка одного из его друзей.

Дон Хуан сказал, как само собой разумеющееся, что я тут как раз вовремя, чтобы доставить его обратно в Сонору; мы расположились в парке, чтобы подождать его друга, индейца племени масатек, у которого он остановился.

Мы просидели около трех часов. Пока длилось ожидание мы разговаривали о разных пустяках, и к концу дня, как раз перед появлением его друга, я рассказал об одном случае, свидетелем которого стал несколькими днями ранее.

В дороге моя машина сломалась. Это произошло на окраине одного городка и в течение трех дней мне пришлось находиться там, пока длился ремонт. Напротив автомастерской был мотель, но окраины всегда действовали на меня удручающе, поэтому я остановился в современной восьмиэтажной гостинице в центре.

Коридорный сказал мне, что в отеле есть ресторан, а когда я спустился туда поесть, оказалось, что столики имеются и снаружи, на тротуаре. Они довольно красиво располагались на углу улицы под низкими кирпичными арками современных форм. Снаружи было прохладно и столики были свободны, однако я предпочел устроиться в душном помещении. Входя я заметил, что на краю тротуара перед рестораном сидит группа мальчишек-чистильщиков обуви; я был уверен, что они станут надоедать мне, если я сяду за один из наружных столиков.

Со своего места я мог видеть этих мальчишек через оконное стекло. Пара молодых людей заняла столик, и мальчишки окружили их, предлагая почистить обувь. Молодые люди отказались. К моему изумлению, мальчишки не стали настаивать, а вернулись и сели на свое место. Через некоторое время трое мужчин в деловых костюмах поднялись и ушли. Мальчишки, подбежав к их столику, начали доедать остатки пищи. Через несколько секунд тарелки были чистыми. То же самое повторилось и с объедками на всех остальных столах.

Я заметил, что дети были весьма аккуратны; если они проливали воду, то они промокали ее своими фланельками для чистки обуви. Я также отметил тщательность, с какой они уничтожали съестное. Они съедали даже кубики льда, оставшиеся в стаканах, лимонные дольки из чая, кожуру и все прочее. Не оставалось совершенно ничего.

За то время, что я пробыл в отеле, выяснилось, что между детьми и хозяином ресторана существует соглашение: детям позволено околачиваться у заведения с тем, чтобы заработать немного денег у посетителей, а также доедать остатки пищи на столиках — с условием, что они никого не рассердят и ничего не разобьют. Всего их было одиннадцать человек в возрасте от пяти до двенадцати лет, однако самый старший держался особняком от остальной группы. Они намеренно отталкивали его, распевая дразнилку, в которой говорилось, что у него уже есть лобковые волосы, поэтому он слишком стар, чтобы находиться среди них.

После трех дней наблюдения за тем, как они подобно стервятникам бросались на самые непривлекательные объедки, я искренне расстроился и покинул город с чувством, что нет никакой надежды для этих детей, что их мир уже сформирован ежедневной борьбой за крохи пищи.

— Ты их жалеешь? — удивился дон Хуан.

— Конечно, — сказал я.

— Почему?

— Потому что мне небезразлично благополучие окружающих меня людей. Эти мальчишки — дети, а их мир так некрасив и мелок.

— Подожди! Подожди! Как ты можешь говорить, что их мир некрасив и мелок? — спросил дон Хуан, передразнивая мою интонацию. — Ты думаешь, что твои дела обстоят лучше, не так ли?

Я сказал, что так и думаю, и он снова спросил меня, почему. Я ответил, что по сравнению с миром этих детей мой мир бесконечно более разнообразен, богат переживаниями и возможностями для личного удовлетворения и развития. Смех дона Хуана был искренним и дружеским. Он сказал, что я неосторожен в своих заявлениях и что я не могу измерить богатство и возможности мира этих детей.

Я подумал, что дон Хуан просто упрямится. Я действительно думал, что он становится на противоположную точку зрения просто для того, чтобы позлить меня. Я искренне верил, что у этих детей нет ни малейшего шанса для интеллектуального роста.

Я отстаивал свою точку зрения еще некоторое время, а затем дон Хуан прямо спросил меня:

— Разве ты не говорил однажды, что стать человеком знания является величайшим, на твой взгляд, человеческим достижением?

Я говорил так и повторил вновь, что стать человеком знания — это, по-моему, одно из величайших интеллектуальных достижений.

— Ты считаешь твой очень богатый мир поможет тебе когда-нибудь стать человеком знания? — спросил дон Хуан с легким сарказмом.

Я не ответил, и тогда он сформулировал этот же вопрос иначе — прием, который я всегда использовал по отношению к нему, когда считал, что он не понимает.

— Другими словами, — сказал он, широко улыбаясь и явно сознавая, что я заметил его игру, — помогут ли тебе стать человеком знания твоя свобода и твои возможности?

— Нет! — сказал я с ударением.

— Тогда как же ты можешь испытывать жалость к этим детям? — спросил он серьезно. — Любой из них может стать человеком знания. Все известные мне люди знания были детьми вроде тех, которые на твоих глазах доедали объедки и вылизывали столы.

Аргумент дона Хуана вызвал у меня неприятное чувство. Этим обделенным детям я сопереживал не оттого, что им не хватает пищи, а оттого, что мир, по моему мнению, уже приговорил их к интеллектуальной несостоятельности. И, однако же, по утверждению дона Хуана, каждый из них мог достичь того, что я считал вершиной интеллектуального роста — стать человеком знания. Моя жалось к ним была неуместна. Дон Хуан поймал меня очень точно.

— Может быть, ты и прав, — сказал я. — Но как избавиться от желания, от искреннего желания помочь окружающим тебя людям?

— Как, по-твоему, им можно помочь?

— Облегчая их ношу. Самое меньшее, что можно сделать для окружающих нас людей, — это попытаться изменить их. Ты ведь и сам занимаешься этим. Разве нет?

— Нет. Я этого не делаю. Я не знаю что менять, и зачем что-либо менять в окружающих меня людях.

— А как насчет меня, дон Хуан? Разве ты учил меня не для того, чтобы я смог измениться?

— Нет. Я не пытаюсь изменить тебя. Может случиться, что однажды ты станешь человеком знания — этого никак нельзя определить заранее — но это не изменит тебя. Когда-нибудь ты, возможно, сможешь увидеть людей другим способом, и тогда ты поймешь, что невозможно изменить хоть что-либо в них.

— Что это за другой способ видеть людей, дон Хуан?

— Люди выглядят по-другому, когда ты видишь. Дымок поможет тебе увидеть людей, как нити света.

— Нити света?

— Да. Нити, похожие на белую паутину. Очень тонкие волокна, которые идут по кругу от головы к пупку, так что человек выглядит, как яйцо из кругообразно движущихся волокон. А его руки и ноги подобны протуберанцам, вырывающимся в разные стороны.

— И так выглядит каждый?

— Каждый. Кроме того, человек находится в контакте со всем остальным, но не через руки, а через пучок длинных волокон, выходящих из центра его живота. Эти волокна соединяют человека со всем окружающим; они сохраняют его равновесие и придают устойчивость. В общем, как ты сам когда-нибудь увидишь, человек — это светящееся яйцо, будь он королем или нищим, и не существует способа изменить в нем хоть что-либо: точнее сказать, что можно изменить в светящемся яйце? Что?