Глава 2 Светящаяся темнота

Глава 2

Светящаяся темнота

Проведя всего лишь ночь в индийском отеле в Пуне, я решила оставить поиски истины. Снаружи отель выглядел еще куда ни шло. Я очень устала, поскольку была потрясена и шокирована тем, что увидела в Индийском аэропорту и на вокзале. Мне показалось, что это вовсе не вокзал, а лагерь для беженцев: целые семьи спали на грудах тюков прямо посреди платформы, по которой оголтелые пассажиры сновали туда-сюда. Голодные оборванцы и калеки тянули меня за одежду, требуя какой-нибудь подачки. Они смотрели на меня так, будто хотели целиком меня проглотить. Носильщики и таксисты кричали друг на друга, и в какой-то момент дело даже дошло до драки. Один из них ударил другого по лицу и начал душить – и все из-за клиентов. И везде толпы народу. Просто какое-то демографическое наваждение!

В номере отеля на стене я увидела самое отвратительное чешуйчатое существо, которое когда-либо встречала. Это был огромный таракан длиной около восьми сантиметров, и он на меня полетел. Тогда уже «взлетела» я. Я кричала так громко, что ко мне стали стучаться.

Я до сих пор помню, какое удивление и недоверие отобразилось на лице хозяина отеля, когда он понял, что весь этот шум-гам из-за безобидного таракана.

Повернув в ванной кран, я с удивлением обнаружила, что вода протекает сквозь раковину и льется прямо мне на ноги. Видимо, строители что-то недоделали, потому что трубы, соединяющей раковину со сливом, просто не было. Я пошла к портье и попыталась объяснить, что случилось. Но потом взяла менеджера за руку, отвела в номер и показала ему раковину без дна. Однако он так и не понял, в чем, собственно, проблема. Других свободных номеров в отеле не было.

Кровать представляла собой металлическую раму, выкрашенную когда-то в голубой цвет. Пружины кровати торчали в разные стороны и больно врезались в тело через очень тонкий матрас. Сверху лежали две истертые простыни, которые уже очень давно не менялись. Но самым ужасным была нарисованная на стене кровавая свастика. Я решила, что это знак какой-нибудь черной магии. Тогда я еще не знала, что свастика – это буддийский символ, означающий удачу. А Гитлер, случайно или нет, перевернул ее, и она стала символом зла. К тому же она была нарисована не кровью, а травкой, которая, если ее пожевать, становится красной. У нее такое же действие, как и у табака. Эта травка очень популярна в Индии, и ее остатки можно встретить повсюду, индусы сплевывают их где попало.

Было поздно, и я не хотела выходить на улицу, полную несущихся куда-то сумасшедших людей. Поэтому я сидела всю ночь, одетая, на кровати, не решаясь на нее лечь, и плакала.

В какой-то момент я все же уснула, свернувшись калачиком. Разбудили меня громкие звуки радио, передававшего музыку из индийского кинофильма, и крики людей в коридоре. Проснувшись, я решила устроить себе короткий отдых там, где есть солнце, и затем вернуться в Лондон. Но у меня с собой было несколько книг, которые я должна была передать в библиотеку ашрама. Так что я взяла рикшу и отправилась в ашрам. Оттуда я собиралась поехать на побережье. Но едва я ступила одной ногой на землю, выбираясь из повозки, как, подняв глаза, увидела перед собой Риши. Это был он, тот мужчина из моего сна, который вручил мне «подарок» за то, что я усердно работала целых два года. Риши отвел меня к себе домой, нашел для меня кровать, и там я провела целую неделю. Только после этого я пришла в себя.

Я начала посещать беседы, проводившиеся на хинди. Ошо в то время давал дискурсы каждое утро: один месяц – на хинди, следующий месяц – на английском. В тот месяц беседы шли на хинди. Поначалу я не могла оценить всю красоту и грацию Ошо, но что-то в нем определенно было. Мастер находится на таком уровне сознания, что обычному человеку трудно его понять. Только скрытая, мистическая часть человека, та, которая может чувствовать волшебство жизни, как-то находит путь к Мастеру и узнает его.

Слушать непонятный язык два часа, сидя на мраморном полу, кажется полнейшим сумасшествием. Но зал Чжуан-цзы, с его невероятно высокой крышей, поддерживаемой колоннами, был открыт со всех сторон. За ним начинался сад, такой роскошный и экзотический, что сидеть в этом зале было одно удовольствие. А голос Ошо, говорившего на хинди, звучал для меня как самая чудесная музыка, которую я когда-либо слышала. Я не пропустила ни одного дискурса. Они нравились мне даже больше, чем на английском.

Во время муссонов, в сезон дождей людей в ашраме было мало (иногда не больше ста человек). Я слушала, как дождь барабанит по листьям окружающих нас джунглей. В такие дни было очень легко погрузиться в медитацию, даже не заметив этого. Обычно дискурсы шли два часа и заканчивались фразой на хинди «Адж Итна Ии» (на сегодня достаточно), и я каждый раз думала: «Ой, нет! Я ведь только что села». Я сидела и чувствовала такой прилив энергия, что заполняла собой весь зал, я словно скакала, как дикий жеребец: голова закинута назад, грива развивается. Но в тот момент, когда я успокаивалась и затихала, раздавались эти последние слова: «Адж Итна Ии». Приближаясь к завершению дискурса, Ошо всегда понижал голос, и человек мягко пересекал границу забвения. Рядом с Ошо время теряло свое значение: два часа легко могли превратиться в две минуты.

Я чувствовала себя невероятно живой, как будто Ошо дал мне новую жизнь. Конечно, раньше я как-то существовала в теле и даже наслаждалась происходящими событиями, но теперешняя жизнь была качественно другой.

В первые несколько дней после того, как я начала ходить на дискурсы, со мной стало твориться что-то странное. Я выходила из зала и бежала прямиком в туалет. Там меня рвало. А оставшуюся часть дня я чувствовала себя отлично. Но на следующее утро повторялось все то же самое. Я ничего не могла с собой поделать. Я не хотела бросать дискурсы, потому что они мне очень нравились, но я и не могла написать Ошо: «Возлюбленный Мастер, твои дискурсы выворачивают меня наизнанку». Поэтому я продолжала слушать беседы, а после извергать из себя все то, что накопилось во мне за много лет.

Когда приступы тошноты закончились, я начала плакать. Каждое утро я выбегала из зала и, найдя в саду уединенное место, рыдала навзрыд. Иногда я продолжала всхлипывать и вытирать слезы до самого обеда. Так продолжалось несколько месяцев. Я не понимала, отчего я плачу. Мне не было грустно, наоборот: меня переполняло столько всего, что я не могла не расплакаться.

Когда человек начинает медитировать, его тело реагирует на это определенным образом довольно часто. Когда мы медитировали в горах или на медитационных группах, нас иногда тошнило. Но Ошо каждый раз рекомендовал нам не бежать сразу к врачу, а подождать пять дней. Подобные приступы обычно проходили сами собой, и медицинская помощь оказывалась не нужна, поскольку такие болезни чаще всего «обитают в голове». Совершенно очевидно, что тело и ум связаны между собой, и что если эту связь понять, то можно избежать многих неприятностей.

Каждый раз, когда заканчивался очередной месяц, и язык дискурсов менялся с хинди на английский или наоборот, я удивлялась, что все еще в ашраме, с Ошо. И хотя я приехала «навсегда», тем не менее, я не могла сказать, как долго я здесь еще пробуду. Риши к тому времени всерьез занялся своим духовным развитием. Он дал обет безбрачия и ел только бурый рис. Поэтому, позволив мне пожить у него несколько недель, он все же попросил меня найти другое жилье.

Когда я приняла саньясу, мужчины-саньясины казались мне слишком мягкими и женственными. «Ну, похоже, моей любовной жизни пришел конец, раз уж я решила идти этим путем», – говорила я сама себе. Но мне было все равно. В свои двадцать девять я чувствовала себя уже очень опытной, и мне не о чем было жалеть. Однако, войдя однажды утром в кафе «Восторг», чтобы выпить сока сахарного тростника, я встретила высокого, худого белокурого англичанина по имени Прабудда и влюбилась. Оказалось, что мы живем в одном и том же отеле, и уже через неделю мы решили жить в одном номере, поскольку это дешевле. Этот отель был не таким ужасным, как тот, в котором я провела свою первую ночь в Индии, но и здесь не обошлось без тараканов, текущей раковины и криков по ночам. На улице стояла невыносимая жара, и электричество постоянно отключали. И все же счастливее меня не было человека в целом мире.

Каждый вечер на веранде своего дома Ошо встречался с двенадцатью-пятнадцатью учениками. Эти встречи назывались даршанами (в буквальном переводе «даршан» означает «видеть»). В уютной атмосфере близости и доверия Ошо знакомился с вновь прибывшими в ашрам искателями и помогал всем, у кого были трудности с медитацией, или, как это часто случалось с западными людьми, тем, у кого были трудности в отношениях. В тот вечер я сидела рядом с Лакшми, невысокой индианкой, работавшей у Ошо секретарем. И вдруг услышала свое имя. Я не заметила, как он вошел. Воздействие его энергии на меня было очень сильным, я была окутана ею, словно прохладной дымкой, от этого у меня слегка кружилась голова. Его глаза светились каким-то новым светом, а жесты были полны какой-то незнакомой грации. Излучая одновременно силу и мягкость, он не был похож на того человека, которого я видела каждое утро на дискурсах. Когда я села перед ним, у меня пересохло во рту, и я не могла произнести ни слова. Ошо посветил на меня маленьким фонариком и посоветовал каждый вечер делать определенную медитативную технику, а через две недели вновь к нему прийти. Он сказал, что впереди меня ждет много нового. Две следующие недели я думала, что со мной произойдет что-то поистине трагическое и «духовное», но меня ожидало лишь «полнейшее счастье». Я сказала об этом Ошо.

«Тебя ждет еще больше счастья, – был его ответ. – Когда ты открываешься для счастья, оно начинает тебя переполнять, и ему нет конца. Если же ты открыта для страданий, то твои мучения приумножаются. Все зависит от того, на что ты внутренне настроена. Это просто поворот внутри тебя, внутренняя настройка. Это как радио, которое улавливает определенную волну: человек попадает именно в те ситуации, на которые настроен.

Да, именно, если ты попробуешь настроиться на счастье, то начнешь воспринимать все радости, существующие в мире. Счастье поистине велико, никто не может исчерпать этот источник. Он подобен бездонному океану, всегда наполнен до краев. У него нет ни начала, ни конца. То же самое касается и несчастья, его океан тоже безбрежен».

Он сказал, что, как только я научусь поворачиваться лицом к счастью, оно станет проникать в мою сущность все глубже и глубже до тех пор, пока я совсем не забуду о том, что в мире есть еще и несчастье.

В ту ночь мне приснилось, будто я падаю. Я лечу, и вдруг появляются чьи-то руки и подхватывают меня, и я понимаю, что это Ошо.

Мне пришла в голову идея, что с медитацией тоже случается нечто вроде медового месяца. В первые встречи с Ошо со мной происходило много всего странного и необычного. Думаю, это оттого, что я ничего не ждала. Я мало знала об эзотерике вообще и поэтому была открытой.

Однажды я сидела на дискурсе не в самых первых рядах, но достаточно близко, чтобы встретиться с Ошо глазами. Взглянув на него, я почувствовала невероятный прилив энергии, словно в моем теле, в области груди, взорвалась атомная бомба. В последующие несколько лет мой сердечный центр был самым активным.

Когда я впервые услышала слова Ошо об осознанности, я ничего не поняла. И каждый раз, когда я пыталась быть осознанной, я чувствовала, что в какой-то момент мое дыхание останавливается. Я не могла дышать и быть осознанной одновременно. Наверное, я просто слишком усердствовала и от этого чересчур напрягалась.

Я начала понимать, что Ошо имел в виду, рассказывая нам об обусловленности и о том, что наш ум полон разных программ, навязанных нам родителями, обществом, учителями, телевидением и современной музыкой. Со мной было именно так. Раньше я никогда об этом не думала, но теперь начала многое замечать и понимать. Я научилась наблюдать за собой, за своими реакциями на разные события, начала обращать внимание на мысли относительно тех или иных явлений. В процессе переосмысления я вспомнила, что моя школьная учительница рассказывала нам о том, что «…моя бабушка научила меня, как…», а «это» – то, во что верил мой отец. И у меня возник резонный вопрос: «А где же во всем этом я сама?»

Медитация случалась со мной сама собой. Я просто сидела на дискурсе и слушала голос Ошо. Иногда он останавливался, делая паузы между словами или предложениями. Я прислушивалась к музыке его слов, к ритму речи и таким образом начинала медитировать. Мне не нужно было прилагать особых усилий, как-то специально настраиваться. Все происходило спонтанно.

Я стала настолько ценить дискурсы, что порой просыпалась по несколько раз за ночь, волнуясь, что уже пора идти. После того, как приступы рыданий в саду ашрама прошли, дискурсы стали меня вдохновлять и были отличным началом каждого дня.

Я начала замечать, насколько Ошо отличается от всех, кого я видела. Он иначе двигался, у него были совершенно особые жесты. Порой я могла весь дискурс сидеть и наблюдать за его руками. Каждое их движение было полно тончайшей грации и поэзии. И при этом рядом с ним можно было ощутить его невероятную силу. Его голос завораживал, он как будто соблазнял нас, но то был соблазн-приглашение вступить на путь медитации, стать человеком духовным, стать настоящим искателем. Он протягивал нам руки, он манил, как будто мы были детьми, делающими первые шаги. Он подбадривал нас и увлекал за собой к вершинам осознанности.

Он смеялся вместе с нами и просил нас никогда не быть слишком серьезными. Он говорил, что серьезность – это болезнь, а жизнь – веселая игра. Когда он смотрел на нас, мы чувствовали, как он нас принимает, как доверяет нам и любит. Он любил каждого в равной степени, как будто он и был самой любовью.

Он очень глубоко сопереживал каждому из нас. Никогда раньше я не чувствовала себя настолько живой и любимой. Желая помочь человеку, он всегда говорил правду, не боясь осуждения со стороны других.

Как-то я отправила Ошо письмо, в котором рассказала про свой сон. Мне казалось, что сон был красивым и ярким, и я хотела, чтобы Ошо это оценил. Но в ответ он написал: «Сны – это сны. В них нет особого смысла». Я жутко разозлилась. В конце концов, не из-за того ли, что мне приснился очень важный сон, я приехала сюда? Много лет я старательно записывала сны и считала, что каждый из них несет в себе значимое послание. Тогда, на дискурсе, я задала вопрос: «Почему ты говоришь, что сны не имеют никакого смысла?» И вот что он мне ответил:

– Я не только говорю, что сны не имеют никакого смысла, я еще и утверждаю, что все, что вы видите, когда бодрствуете, это тоже сон. Есть сны, которые вы видите, когда спите, и есть сны, которые вы видите с открытыми глазами, когда вам кажется, что вы не спите. И то, и другое – сон. И то, и другое не имеет никакого значения.

Как-то вечером мулла Насреддин, гуляя по городу, наткнулся на кучу навоза, лежащую посреди дороги. Он слегка нагнулся и стал внимательно ее рассматривать.

– Похоже, что это оно, – сказал он себе.

Потом он нагнулся ниже и понюхал.

– Да, да, это оно.

Он осторожно сунул туда палец и затем попробовал на вкус.

– Ну, точно оно! Слава Аллаху, что я не вляпался!

– Остерегайтесь анализа, – сказал Ошо.

Меня это сильно задело. Как он мог так говорить! Значит, моя жизнь бессмысленна и сны тоже?! Ну почему он не мог просто сказать что-нибудь приятное? Я же не сказала ничего такого, чтобы так меня обижать! Но несмотря на то, что во мне бушевал огонь, я все же понимала, что многого еще не вижу и не чувствую и поэтому не в состоянии осознать истинное значение его слов. Я не ощущала себя такой же счастливой и благословенной, как он. Может, и правда, я обманывала себя, считая свою жизнь осмысленной и важной? Я смотрела на него и видела в нем присутствие какой-то другой реальности, гораздо более глубокой реальности, которую в себе не чувствовала. Я видела ее в его глазах и в том, как он двигался.

Он развеял в пух и прах мое ошибочное мнение о себе, и это дало мне возможность исследовать себя настоящую.

Прошло полгода. Прабудде по делам нужно было ехать в Англию. У него был какой-то бизнес на двоих с братом. Он предложил мне поехать с ним, и, поскольку в это же время моя сестра собралась замуж, и я знала, что примерно через месяц снова вернусь в Индию, я согласилась. У меня был еще один повод поехать вместе с Прабуддой, и довольно веский. В ашраме я чувствовала себя настолько уверенно и безопасно, что хотела каким-то образом проверить себя и свой новый образ жизни. На самом деле, я была не вполне уверена в том, что поступаю правильно. Поэтому, когда я пришла на даршан к Ошо, чтобы попрощаться, и он спросил меня, почему я хочу уехать, я заплакала и просто сказала: «Я чувствую себя здесь так уверенно и безопасно…» А он улыбнулся и сказал: «Да, с любовью все чувствуют себя уверенно и безопасно».

Приехав домой, я ощутила, насколько сильно я люблю свою семью. Сестра была на десять лет меня младше. Когда я уезжала в Индию, ей было всего шестнадцать. Мы никогда не были по-настоящему близки – у нас просто не было такой возможности. Я всегда была для нее сестрой, возвращающейся домой лишь на каникулы, – почти чужая. А она была слишком мала. Но в этот приезд, на девичнике перед ее свадьбой, мы танцевали всю ночь, и было ощущение, что мы впервые действительно встретились и узнали друг друга. Когда я представляла Прабудду моим родителям, отцу послышалось, что его зовут «бедняга», и так он его и называл. Родители были счастливы, когда узнали, что моя новая жизнь складывается удачно. На этом мы вновь расстались.

Вернувшись в Индию, мы задержались в Гоа. Гоа для Пуны, как Брайтон для Лондона – ближайший морской курорт. За домом, в котором мы остановились, был высокий крутой утес. Однажды мы решили на него забраться, чтобы исследовать пляж на другой стороне. Дорога шла сквозь зеленые луга и пышную растительность джунглей. Побродив по пляжу, мы отправились домой. Когда мы взобрались на вершину утеса, я вдруг увидела – это было словно кино, крутившееся у меня в голове, – что в нас кто-то стреляет, а мы прячемся в траве. Я сказала Прабудде: «Здесь нас могли бы запросто убить».

Солнце уже садилось и становилось оранжево-красным. Мы стали спускаться к дому. На нашей стороне утес был довольно крутым, камни шатались, а тропинка то и дело пропадала из виду.

Неожиданно я услышала сзади какой-то звук, повернула голову и метрах в десяти от нас увидела индейца с ружьем. Когда я остановилась и посмотрела на него, он приложил ружье к плечу, опустился на колено и прицелился в нас. Я была в ужасе, шок замедлил мои реакции.

Я тронула Прабудду за плечо. Он пробирался по склону впереди меня. Когда он повернулся ко мне, я сказала: «Смотри, кто-то хочет нас застрелить!»

«Черт!!» – вскрикнул Прабудда, схватил меня за руку и потянул вниз. Клянусь, мы не сбежали с утеса, мы с него буквально слетели.

У подножия нас встретили соседи. Они отвели нас в свой дом, посадили в темном углу и начали брызгать на нас «святой водой», исполняя при этом некое подобие ритуального танца. (В большинстве своем гоанцы – католики, но у них особое христианство, смешанное с местной религией вуду.)

Мы рассказали о случившемся. Оказывается, всего несколько месяцев назад на этом утесе были убиты двое белых людей.

Я была заинтригована. Откуда у меня возникли мысли об убийстве? Наверное, мысли похожи на радиоволны, и все, что нужно, это просто настроиться на нужную «радиостанцию». Волны перемещаются в пространстве, но для того, чтобы их поймать, нужно радио. С мыслями, скорее всего, то же самое. Тогда понятно, почему близким людям, например, родственникам или влюбленным, одновременно приходят в голову одни и те же мысли. Или когда переезжаешь в новый дом, то можешь чувствовать его необычные вибрации – мысли тех, кто жил в этом доме до тебя. Однажды мы с другом решили провести эксперимент. Он сидел в одной комнате, а я – в другой и посылала ему свои мысли. Мы заранее договорились, что мысли могут быть любые: цвет, звук, слово, картинка, а он будет записывать все, что сможет уловить. Он смог правильно расшифровать шесть из десяти моих мыслей!

Как только мы с Прабуддой вернулись в Пуну, я погрузилась в чтение одной из книг Ошо под названием «Мистический опыт». Это были записи его бесед, которые он проводил в Бомбее пять лет назад. Темы дискурсов того времени во многом отличались от тех, на которых присутствовала я. Тогда он чаще говорил об эзотерике, объяснял явления призраков, рассказывал о чакрах, о семи телах человека. Теперь же его интересовали более земные вещи, и он уже не отвечал на вопросы, связанные с мистикой и сверхъестественным. Ошо начал беседовать с людьми тридцать лет назад, и с тех пор он во многом изменился, в основном благодаря аудитории, перед которой говорил. Позже он признался, что раскидывает свои сети в зависимости от людей, которых хочет поймать. Как только Ошо стал высказываться против религий, которые раньше приветствовал, многие представители этих религий от него ушли. Зато остались те, кто по-настоящему его ценил и понимал. И эти немногие могли услышать его истинное послание миру.

Прошло несколько недель. И в какой-то момент мне вдруг показалось, что с меня достаточно той любви и света, которые меня окружали. Мне стало скучно, и я решила, что пора съездить на Бали, получить опыт черной магии. В детстве в Корнуолле меня будоражила и даже немного вдохновляла идея существования дьявола. Я приходила в церковь поздними вечерами, когда никого не было, и пыталась вызвать Иисуса. Но у меня не слишком-то получалось. Только однажды я увидела небольшое пятно света, после того, как произнесла: «Иисус, появись!» Но вызывать дьявола было гораздо веселее. Друзья вздрагивали, мебель скрипела, стаканы разбивались. Темная сторона жизни казалась более реальной и наполненной большей энергией.

Во время одного из дискурсов я спросила у Ошо: «Ты говоришь: „Осветите темноту, и она рассеется. Каждый из вас – это свет“. Тогда где она – темнота? И почему мне так хочется ее познать?»

Ошо начал отвечать… Но уже первого предложения было достаточно, чтобы все стало на свои места.

– «Осветите темноту, и она рассеется», – в буквальном смысле это значит: зажгите в темноте свет, и она начнет светиться.

Светящаяся темнота! Поиски светящейся темноты! Я так и подпрыгнула от радости. Как же мне хотелось ее отыскать. Светящаяся темнота воплощала для меня поэтическую мистику беспредельного счастья, к которому я так стремилась. Иногда в моей жизни бывали такие моменты, оставляющие после себя шлейф незабываемой сладости.

И хотя я приняла саньясу девять месяцев назад в Лондоне, я все же чувствовала, что истинное посвящение случилось со мной тогда, когда я коснулась стоп Ошо.

Меня, кстати, с самого начала шокировало то, что после бесед, когда Ошо удалялся к себе в комнату, индусы подходили к подиуму, кланялись и клали голову на то место, где только что стояли стопы Ошо. Воспитанная на Западе, я ни разу не видела, чтобы почтение выражали таким образом. Это было для меня неприемлемо. И тем не менее, мой час тоже настал. Это случилось на празднике Гуру Пурнима (отмечается во время полнолуния в июле; в этот день индусы приветствуют всех религиозных учителей и мастеров).

Ошо сидел в своем кресле. Вокруг него стояли музыканты и люди в самых разных настроениях: они смеялись, пели, качались, и, кроме того, была очередь людей, которые хотели коснуться стоп Мастера. Зал был набит до отказа. Первые лучи восходящего солнца освещали искателей, и от этого они как будто светились. Все дышало праздником. Я встала в хвост очереди, которая тянулась через сад и доходила до самых ворот. Я видела, что стоящие впереди меня дотрагивались до стоп Ошо и затем отходили в сторону. Стоя в очереди и потихоньку передвигаясь из сада в зал, я почти забыла, зачем стояла. Празднование было таким захватывающим!

Неожиданно я оказалась перед Ошо. Помню, как нагнулась. Но дальше в моей памяти провал. Следующее, что я помню, это как я встала и побежала. Я бежала и бежала, и плакала. Один мой друг попытался остановить меня и утешить, думая, что мне плохо, но я его оттолкнула. Я должна была бежать. Я могла бы так добежать до самого края света и там исчезнуть.

Как раз в то время я прошла несколько терапевтических групп. Благодаря им я стала лучше осознавать происходящее. А знание, что мои эмоции – это вовсе не я, оказалось для меня бесценным. Впервые я смогла признать и выразить свои негативные реакции. На самом деле, чувствовать, как энергия гнева пульсирует в твоем теле, и ничего с этим не делать (естественно, никак не задевая окружающих) – это потрясающий опыт.

Когда люди собираются вместе и проводят несколько дней, желая каким-то образом прикоснуться к своей внутренней сути, атмосфера в группе становится очень насыщенной. Помню, у меня были даже галлюцинации. Мне показалось, что стены раздвинулись и форма комнаты изменилась. Скорее всего, искажение случилось из-за выброса адреналина в организме: именно в тот момент я встретилась с какими-то глубинными страхами. А потом я испытала блаженство от одного только сознания, что все страхи – только лишь проекции ума.

На другой группе в меня снова «вселился» тот «любящий горбун», в которого я перевоплощалась на одной из «Динамических». Тело мое перекосилось. Участники были в ужасе, и даже опытный ведущий оказался в растерянности. А вечером после одного потрясающего даршана со мной произошел еще один случай. По дороге домой я стала свидетелем драки между двумя индусами. Я чувствовала себя очень открытой и уязвимой, и сцена насилия поразила меня настолько, что я вновь почувствовала в себе «присутствие» горбуна. Но в этот раз я не хотела ему мешать. У меня хватило сил сказать себе: «Пойду-ка я лучше в тени деревьев, чтобы меня никто не видел». Неожиданное искривление тела меня совсем не испугало, физические ощущения не шли ни в какое сравнение с той потрясающей, огромной любовью, которая нахлынула на меня словно огромный океан. В моей голове крутилась только одна мысль: «Завтра расскажу об этом ведущему». Идти до дома оставалось пятнадцать минут, и все это время я за собой наблюдала: иду, хромая, в тени старых бенгальских фикусов, глаза закатились, язык вывалился изо рта. На подходе к дому я начала выпрямляться – «горбун» исчезал. Больше он ко мне не возвращался никогда. На следующий день я никому ничего не сказала. Я знала, что окружающие сочтут меня сумасшедшей. К Ошо я тоже не стала обращаться, потому что для меня в том, что со мной случилось, не было ничего сверхъестественного и неправильного.

Я слышала, как Ошо говорил, что сознательный ум – всего лишь вершина айсберга. Подсознание же полно различных страхов и подавленных желаний. В «нормальном» обществе нет атмосферы безопасности и понимания – той, что царила в ашраме, и я никогда в жизни не позволила бы себе получить этот опыт. Я с самого начала подавила бы в себе все импульсы, и у меня не было бы возможности избавиться от них через естественное их выражение. Вместо ощущения внутреннего освобождения росло бы мое беспокойство. Почему в западном обществе так много сумасшедших, особенно среди по-настоящему талантливых и восприимчивых людей – артистов, художников, музыкантов и писателей? На Востоке такого нет. Там все медитируют. В одном из циклов бесед под названием «Возлюбленный» Ошо сказал:

«С ума сходят двумя способами: вы либо скатываетесь на уровень ниже обычного, либо поднимаетесь и становитесь выше обычных людей. Если вы скатываетесь вниз, то вас считают больным и отправляют в психиатрическую больницу, чтобы вернуть к „обычному“ существованию. Но если же вам удается подняться над обыденностью, это уже не болезнь. Наоборот, впервые в жизни вы здоровы как никогда, наконец-то вы достигли внутренней целостности. Не бойтесь этого. Если благодаря безумию ваша жизнь становится более разумной, то вам не о чем беспокоиться. И помните: сумасшествие как болезнь всегда начинается помимо вашей воли. Отсутствие воли – это характерный признак болезни. Вы не в состоянии с нею справиться, она начинается и все. Но если благодаря сумасшествию вы выходите за рамки обычной действительности, если вы растете, то это уже совершенно другая история. Когда вы сами инициируете безумие, вы можете позволить себе в нем побыть, а можете из него выйти: вы – Мастер. В любой момент вы можете остановиться или пойти глубже, если захотите. Вы – хозяин положения.

„Сознательное“ сумасшествие абсолютно не похоже на то, что происходит обычно, – вы способны обойтись без чьей-либо помощи. Помните: если вы можете обходиться без посторонней помощи, то у вас просто не может быть неврозов, потому что вы сами освобождаетесь от любой возможности сойти с ума. Вам незачем накапливать „свои сумасшествия“. Обычно же мы их подавляем».

После каждой группы Ошо проводил групповые даршаны, на которых каждый участник разговаривал с Ошо, и Ошо помогал нам справиться с любыми не до конца разрешенными проблемами.

На одном из даршанов я с гордостью заявила, что смогла соприкоснуться со своим гневом. Я действительно думала, что испытала гнев по полной. Все мое тело вибрировало, это была чистая энергия, почти как оргазм. Ошо посмотрел на меня и сказал: «Тебе удалось увидеть лишь ветви. Теперь тебе предстоит добраться до самых корней». Я прямо вся вспыхнула!

Я сказала, что снова собираюсь на «энкаунтер-терапию»{ Encounter-therapy, или encounter-groups – энкаунтер-группы (группы встреч), – психотерапевтические группы, во время которых происходит встреча (разного качества) участников друг с другом и с самими собой. Англ. encounter – встреча, столкновение, первый опыт, иногда стычка. – Примеч. пер.}. Ошо вздохнул и сказал, что с первого раза у многих людей не получается пойти достаточно глубоко. И он оказался прав. Только во второй раз я научилась вызывать в себе любое чувство, определять его и затем выражать.

Впервые это случилось со мной на группе, где участники в течение трех дней снова и снова задавали себе один и тот же вопрос: «Кто я?» В тот момент это было для меня именно то, что нужно. Я вдруг обнаружила, что голос в моей голове стал тихим, как будто находился где-то очень далеко. Я присутствовала в моменте, на первый план вышла моя внутренняя сущность, а работа мысли прекратилась. На дискурсах я слышала, как Ошо говорил о состоянии не-ума, тем не менее его слова не отзывались во мне по-настоящему. Потому что одно дело – слышать, и совсем другое – переживать на собственном опыте. Мой опыт длился примерно шесть часов, и я безумно радовалась тому, что никто этого не видел. Мы пошли на обед, и, когда мы ели, в ресторан вошел Прабудда. Неожиданно внутри меня родилось «нет». Я не хотела его видеть и спряталась под столом. Но либо еда, либо мой любимый разрушили чары, и состояние не-ума постепенно стало уходить. Однако полностью оно исчезло лишь через несколько дней, а воспоминания об этом опыте маячили передо мной, как космическая морковка, еще очень долго.

На одном из даршанов я сказала Ошо, что беспокоюсь из-за того, что не делаю ничего полезного и что если так будет продолжаться, то меня выдворят из ашрама, и что я не очень сильно верю Ошо. А он ответил, что его любви так много, что он дарит ее даже тем, кто ее не заслужил. Он сказал, что ему достаточно того, что я есть, и что мне не нужно специально что-то делать, чтобы завоевать его расположение, и что он принимает меня со всеми моими недостатками.

«Чтобы получить мою любовь, тебе не нужно ее заслуживать. Достаточно того, что ты такая, какая есть. Нет смысла пытаться получить любовь за какие-то заслуги. Все это чушь, из-за которой люди становятся рабами, никому не доверяют и уничтожают сами себя.

Ты уже совершенна, больше тебе ничего не нужно. Теперь ты можешь просто расслабиться и принимать мою любовь. Не думай о том, что ты что-то должна. Из-за этого ты напрягаешься и начинаешь беспокоиться – здесь ты чего-то не успела, там что-то недоделала, не поняла, не спросила, недостаточно доверяешь и так далее – тысяча и одна беда.

Я принимаю тебя со всеми твоими недостатками, я люблю тебя со всеми твоими недостатками. Я не собираюсь заставлять людей испытывать чувство вины. Иначе все превратится в сплошной обман. Вы мне не доверяете, чувствуете вину и оказываетесь в моей власти. Вы не достойны моего благословения, вы не делаете того, что должны, таких вас я не стану любить. И любовь превращается в предмет торга. Нет. Я люблю вас лишь потому, что я вас люблю!»

Я поняла, что это был краеугольный камень моей обусловленности. Почти всю сознательную жизнь я чувствовала себя недостойной любви. Так много раз Ошо просил меня просто быть самой собой, говорил, что я уже совершенна.

Затем он рассмеялся и предложил мне расслабиться и просто наслаждаться тем, что есть. «Даже если ты мне не веришь, это тоже хорошо. Мне нужны саньясины, которые мне не верят, – так, для разнообразия!»

Каким-то чудесным образом у него получалось решать все проблемы. Он, как волшебник, взмахивал палочкой, и трудности растворялись в воздухе. А я оставалась в настоящем, там, где нет проблем, недоумевая, что еще может прийти мне в голову. Иногда мне казалось, что я специально выискиваю проблемы, чтобы поговорить с Ошо на даршане.

Однажды ко мне приехал Лоуренс. Мы не виделись с ним почти два года, но, едва мы встретились, возникло ощущение, что мы расстались только вчера. Совсем недавно он провожал меня в аэропорту в Индию. Думаю, он хотел убедиться, что со мной все в порядке, что я здорова и не стала жертвой какой-нибудь секты, поскольку в прессе об Ошо писали только плохое.

В Пуну приезжали журналисты, но писали даже и те, кто никогда в ашраме не был. В газетах писали о насилии во время групповой терапии и о сексуальных оргиях, на которых мне, к сожалению, так и не удалось побывать!

Лоуренс пробыл в общине несколько дней и даже посетил даршан, желая, наконец, познакомиться с Ошо.

Не зная о местных обычаях, Лоуренс оказался в последних рядах. Люди, пришедшие на даршан раньше всех, занимали первые ряды. Конечно, мы все стремились быть осознанными и ходили медленно, стараясь сосредоточиться на ходьбе. Но по мере нашего приближения к залу ноги сами начинали двигаться быстрее, а на подходе к двери мы уже бежали, в спешке сбрасывая обувь, которая летела во все стороны, и скорее скользили по мраморному полу в надежде занять место в первом ряду. Затем входил Ошо и усаживался в кресло.

Из-за того, что я так неизящно влетела в аудиторию, Лоуренс и я оказались в разных местах зала. Он сидел сзади, а я впереди.

И вот настала его очередь беседовать с Ошо. Никто не знал, что мы были вместе, и, тем не менее, когда секретарь произнесла имя Лоуренса, Ошо повернулся ко мне и уставился на меня так, будто надо мной сверкнула молния и раздался громкий гудок. Странно, я никогда не понимала, как это я, сама того не замечая, выдавала себя с головой.

Ошо подарил Лоуренсу подарок и предложил ему приехать специально, чтобы снять про ашрам документальный фильм.

Прошел год. Я точно это знала, потому что с окончанием очередного месяца я удивлялась, что все еще здесь. Каждый раз это было для меня маленьким чудом. Я почти все время проводила у реки, пытаясь научиться играть на бамбуковой флейте. В последнее время я стала думать, что работа в ашраме сделает меня более восприимчивой и более открытой для Мастера. Мне было все равно, какую работу он мне предложит. Много раз я ходила в главный офис и просматривала объявления о работе. Но каждый раз мне говорили, что работников в ашраме достаточно (например, сегодня к ним прибыла бухгалтер из Англии), а поскольку я не могу работать в офисе, то работы для меня нет. Бухгалтером из Англии, к слову, была Савита, с которой мы как-то поменялись одеждой. Я никому не хотела говорить, что в течение десяти лет работала секретаршей у священников, психиатров, занималась документацией в издательстве, больнице, ветеринарной клинике и казино. Мне совершенно не хотелось работать в офисе. Поэтому я проводила большую часть дня в саду, поливая цветы и любуясь сверкающей на солнце радугой. Работа в саду считалась в ашраме роскошью, скорее отдыхом, чем работой.

В конце концов, я получила то, что хотела: я должна была печатать в типографской мастерской суперобложки для книг. Я серьезно взялась за работу, надеясь, что рано или поздно смогу стать начальником отдела. Но моего рвения хватило не надолго. Однажды я отправилась в город, чтобы проявить фотопленку, и на одной из аллей увидела мертвого мужчину. Тогда я подумала: «Эй, ты ведь приехала к Мастеру не за тем, чтобы стать лучшим полиграфистом в мире».

В мой первый рабочий день в ашраме ко мне подошла Шила, одна из секретарей Лакшми. Она тоже начала работать совсем недавно. Шила спросила меня, могу ли я приходить к ней в офис каждый день и сообщать, сколько часов мои товарищи провели за работой и сколько у них было перекуров. Я ответила, что не могу доносить на друзей. А она заявила, что мне все же придется это делать, потому что так нужно для их духовного роста. «Как они смогут расти, если будут постоянно лениться, и как они осознают свою лень, если никто им об этом не скажет?» В тот момент я согласилась, но позже так ни разу и не появилась у нее в офисе. Когда же она пришла ко мне сама, чтобы спросить, как дела у моих товарищей, я ей попросту соврала и была ужасно собой горда. «Перекуры? Да у нас их не бывает. Все приходят на работу вовремя и трудятся изо всех сил». Сейчас, оглядываясь назад, как-то странно осознавать, что Шила прямо с самого первого своего дня в ашраме начала вербовать шпионов. Да, она была амбициозна и стремилась к власти, это впоследствии проявилось в полной мере.

Теперь я жила одна. В очередной раз я решила покончить с мужчинами из-за того, что была влюблена сразу в двоих и от этого разрывалась на части. Кульминацией стал тот момент, когда один из них разорвал на мне одежду, а возвращаясь после этого домой, я увидела, как Прабудда выбрасывает на улицу мою мебель. Я решила жить одна и перебралась в дом у реки. По ночам я сидела в тишине и слушала песни цикад и лягушек, тиканье часов и лай собак где-то вдалеке. Я любила темноту.

Когда я была с определенными людьми, я чувствовала, что они сильнее меня и завладевают всем моим вниманием. Доходило даже до того, что я начинала ходить, как они, периодически у меня появлялось такое же выражение лица, и я понимала, что у меня нет сил остановиться. Так продолжалось несколько месяцев, пока я пыталась справиться с этим сама. Мне казалось, что дело просто в том, что эти люди обладают более сильной энергетикой, чем я. В конце концов, я сдалась и написала об этом Ошо. Он пригласил меня на даршан.

На даршане Ошо обычно светил маленьким фонариком человеку в «третий глаз» или в сердечную чакру и пристально смотрел на что-то невидимое для всех остальных. Было очевидно, что благодаря своему всеобъемлющему пониманию и интуиции он может видеть всю глубину человека, с которым разговаривает. Он говорил, что может сразу отличить искателя-новичка от человека, который в прошлых жизнях занимался духовным ростом и учился у многих мастеров. В тот вечер он призвал меня к себе и предложил подержать его стопу. Я положила его ногу к себе на колени и расплакалась. Тогда он сказал, что моя трудность не имеет никакого отношения к энергетике других людей, и дело не в том, что они сильнее и подавляют меня. Просто мое сердце начало открываться, а когда сердце человека открывается, то он может почувствовать любого другого человека. Быть открытым значит быть открытым навстречу всем. Именно поэтому многие не выдерживают и решают, что гораздо безопаснее вновь закрыться. Он сказал, что мое сердце открывается постепенно, шаг за шагом, и это очень красиво. Однако иногда нужно быть готовой к встрече с бродячей собакой. Но у меня хватит сил ее выгнать!

«Подобное здесь происходит со многими, – сказал Ошо. – Ты начинаешь открываться и оказываешься переполненной всем подряд. Ты открыта: кто-то проходит мимо, и тут же его вибрации тебя захватывают. Но причина не во встреченном человеке, а в том, что ты открыта. Ты все больше и больше открываешься навстречу мне, и я все больше и больше тобой овладеваю. Итак, дверь открыта, и иногда тебе не нравится чья-то энергия: она проходит через тебя, и тебе это неприятно. В такие моменты возьми в руку медальон на мале и вспомни, как ты держала мою стопу. Можно даже просто прикоснуться к мале, и неприятные чувства тут же уйдут.

Именно поэтому я хочу создать общину как можно скорее – чтобы вам не нужно было выходить в город. Постепенно вы будете становиться все более и более осознанными, и даже если вы и наполнитесь чьими-то вибрациями, то не будете испытывать такого сильного напряжения. Наоборот, это будет в радость. Вы будете благодарны тому человеку, который подарил вам нечто прекрасное, просто проходя мимо. Вот что такое община: люди живут совершенно иначе, на совершенно другом энергетическом уровне, и все готовы помогать друг другу, становясь для другого огромной приливной волной. Люди смогут кататься на энергетических волнах друг друга, уноситься в заоблачные дали или погружаться на неизведанные глубины. И никому не нужно будет покидать общину» («Отпусти себя»).

«Поживи с этим несколько дней, – сказал он, – через три недели у тебя все наладится».

Некоторое время спустя Вивек, женщина, которая заботилась об Ошо, подозвала меня и спросила, хочу ли я поменять работу. Ей нужен был человек в прачечную, поскольку дхоби (человек, стирающий одежду), проработавший на этом месте семь лет, решил устроить себе отпуск.

Через три недели я переехала в дом Ошо и взялась за новую работу.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.