ТРИ ЛИКА ВРЕМЕНИ

ТРИ ЛИКА ВРЕМЕНИ

Осознав относительность времени, мы начинаем замечать, что его лицо меняется — как на изображённых Сальвадором Дали часах, перетекающих в другие формы. Мы увидим, что есть разные виды времени: объективный хронометраж по Гринвичу; «психологическое время», которое тянется как резина, когда мы скучаем, и проносится стрелой, когда мы счастливы; «время социума», варьирующееся в зависимости от скорости жизни общества, от уровня развития технологии и подхода ко времени (например: «время — деньги»).

К нашей программе сознательного старения имеют отношение все эти три аспекта времени. Давайте начнём с «психологического времени». Многие пожилые люди утверждают, что с годами время начинает двигаться и быстрее, и медленнее, чем раньше. Годы летят, а часы тянутся. Этот феномен можно объяснить по-разному. Например, чем старше вы, тем меньшая доля вашей жизни приходится на каждый год. Другими словами, для десятилетнего ребёнка год — это 1/10 его жизни, а для шестидесятилетнего человека год составляет всего 1/60 от прожитого.

Как бы там ни было, чем старше мы, тем быстротечнее время; мы чувствуем, что оно утекает сквозь пальцы, словно песок. Я часто слышал, как старики спрашивают. «Куда пропало время?» Кажется, что события десятилетней давности произошли вчера.

Конечно, у такой дезориентации во времени могут быть и положительные стороны. Инсульт повлиял на мои «внутренние часы», и я уже не столь сильно привязан к железной поступи времени. Я заметил, что чем аморфнее становится моё психологическое время, тем легче мне погружаться в «сейчас».

Для некоторых стариков время мчится; они мечутся, не успевая сделать то, что нужно. Но для не меньшего количества пожилых людей время тянется чрезвычайно медленно. Часто это малоподвижные люди, в жизни которых нет заметного стимула. В результате появляется скука. Возникает мучительное ощущение: время словно бы каплет из крана. Скука является одним из самых распространённых спутников стареющего человека. Однако скука (как и многое другое) часто оказывается вовсе не тем, чем кажется.

Как-то я отправился на три месяца в Мьянму (тогда она ещё называлась Бирмой) на медитационный ритрит. Мне выделили в монастыре келью, в которой не было книг, бумаги, не с кем было поговорить. Собственно, там вообще было нечего делать. Пару раз, сидя на кушетке для медитации, я подумал: «Мне уже надоело». Но вместо того, чтобы прогонять мысль или прийти к выводу о том, что «надо сматывать удочки», я решил познакомиться со скукой ближе. Я спросил себя: «На что похожа скука? Квадратная она или круглая? Она движется или стоит на месте?» Чем больше я задавался вопросами о природе скуки с позиции души, тем интереснее становилось это переживание. Перестав тревожиться о том, что скучаю, и рассмотрев мысли, образы, предубеждения, ожидания и физические ощущения, которые содержит в себе состояние, названное мною «скукой», я понял, что «скука» — это фикция. На самом деле, я просто исследовал иное состояние сознания. Это вновь продемонстрировало мне, сколь полным и богатым может быть настоящее мгновение.

Как и всегда, трансформация осуществляется благодаря вниманию.

Помимо «психологического времени» на нас воздействует также «время социума». В каждой культуре оно своё, особенное — наподобие особого языка или национальной кухни. Философ Кен Уилбер^{41} заметил, что мы живём не в духовном веке, как объявило движение Нью-Эйдж, а, скорее, в век информации. Для нашей основанной на философском материализме индустриальной культуры характерен ускоренный темп жизни.

Однажды на Пятой авеню я увидел пожилую пару. Они шли очень медленно, поддерживая друг друга. Через перекрёсток проносились, спеша успеть на зелёный свет, машины и люди. Когда старики медленно двинулись через дорогу, я ощутил, насколько враждебны к ним окружающие. Машины сигналили, люди толкали их вперёд, а они так растерялись, что вообще остановились. Окружающий мир двигался настолько быстрее их, что они выглядели марсианами. Я подумал:

«Интересно, как бы им жилось в деревне или маленьком городке, где люди помогали бы им?» Наверное, там они не были бы столь неуместны, ибо больше соответствовали бы тамошнему укладу жизни.

Как-то я свозил своего почти девяностолетнего отца в городок Холлистон, расположенный рядом с Бостоном. Когда мой отец был ребёнком, у его деда (который первым из нашей семьи перебрался в Америку) была ферма вблизи Холлистона. Мне захотелось, чтобы отец опять увидел эти места и вспомнил былые дни. Тогда он жил с родителями в многоквартирном доме в северной части Бостона, а на выходные они приезжали поездом в Холлистон. Дед встречал их на станции и отвозил на дрожках на ферму. Я подумал, что отцу будет приятно вновь проехать по этому маршруту.

Я порылся в старых картах, чтобы определить, где могла находиться ферма, и мы поехали туда по старой дороге. На месте оказалось, что дома уже давно нет — лишь несколько гниющих досок. В преклонном возрасте отец стал молчалив. Вот и тут, не проронив ни слова, он огляделся так, словно заблудился, а потом опустил глаза и всю обратную дорогу смотрел в пол. Я был весьма разочарован! Чтобы найти старую ферму, мне пришлось приложить немало усилий: я звонил в муниципалитет и т. д. Но, казалось, отца наше приключение совершенно не заинтересовало.

Вдруг я понял, в чём проблема: отец просто не успел понять, что произошло. День промелькнул слишком быстро! Мы ехали от станции со скоростью автомобиля, а отец помнил поездку на повозке. И я решил всё повторить. На этот раз мы двигались так медленно, как могли бы катиться дрожки, в которые запряжена гнедая кобыла. И вдруг отец ожил! Из его уст полился поток воспоминаний: «Тут я упал с повозки. Здесь мы ели яблоки!» Отцу было что рассказать, но он не мог сделать этого, пока мы не замедлились, позволив выйти на сцену его памяти, которая связала его с этими местами.

Этот случай помог мне понять, почему так много стариков чувствуют, что идут не в ногу с миром, движущимся слишком быстро, и почему многие пожилые люди жаловались мне, что чувствуют себя отставшими от времени.

Хотя мы способны принимать новое, старое порой тоже может оживать. Мой отец был современным человеком, но вернулся в прошлое, перешёл на другой уровень реальности. Он не застрял в прошлом — чтобы вернуться туда, ему понадобилось приехать в места своего детства. Он не ностальгировал. В старости люди часто начинают воспринимать время так же, как в детстве, когда на них не давил груз обязательных дел.

Я сижу на крыльце и молчу вместе с деревьями, растущими рядом. Помню, что в детстве я совершенно не чувствовал себя занятым человеком — так же, как сейчас. Моя старость дала мне такой же временной простор, как когда-то детство. Это позволяет душе заявить о себе. В случае с отцом я постарался замедлиться, чтобы воссоздать то пространство, в котором он нуждался, чтобы проснулось его детство. Машина превратилась в дрожки. Скорость автомобиля не могла предоставить столько места, сколько давала повозка с лошадью.

Пожилых людей всеобщая одержимость скоростью часто не просто смущает, но и травмирует. Я провёл немало времени в Манхеттене, где спешка практически стала манией, и видел, как трудно пожилым людям иметь дело с урбанистическим окружением. Старому человеку трудно пересечь перекрёсток с быстро переключающимися сигналами светофора и несущимися машинами, не пострадав физически или по крайней мере психически. Наблюдая за тем, как старушка с палочкой маневрирует среди машин, а таксисты бешено сигналят ей, я ощутил, сколько агрессии к духу её старости содержится в нашей одержимой временем культуре.

Понятно, что медицина тоже стала заложницей всеобщего ускорения. Когда я был ребёнком, врач рассматривался чуть ли не как член семьи. Он звонил пациентам домой, заходил на чай. Теперь, когда я посещаю врача, хорошо, если за те семь-десять минут, которые он отводит на приём пациента, мы обменяемся рукопожатием и представимся друг другу. Это же верно и в отношении юристов. Мой племянник — адвокат, и он рассказал мне, что к его телефону подключена приставка, фиксирующая каждую потраченную на деловые переговоры секунду. Когда-то адвокат не считал часов, проведённых с клиентом; он мог даже отобедать (не выставляя за это счёт) с тем, чьи интересы представляет. Современному человеку, зажатому в тисках времени, такие отношения могут показаться романтическими или даже излишне сентиментальными, но не так уж давно это было нормой.