Глава пятая

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава пятая

Около шести часов вечера Супрамати вышел из вагона в Париже и медленно направился к выходу из вокзала. Он знал, что его ждут, так как известил телеграммой о своем приезде.

Скоро он увидел лакея в такой же ливрее, какую видел в Венеции на слугах Нарайяны, и подозвал его. Несколько минут спустя изящный экипаж быстро мчал в новый дворец.

С чувством удовольствия и особенного благосостояния откинулся он на атласные подушки кареты.

«Право, я не могу понять, как можно утомиться вести такую приятную жизнь, продолжайся она хоть тысячу лет, вечно пользуясь здоровьем и наслаждаясь роскошью. О! Если бы надо было быть бедным и страждущим, быть нагим, голодным и вечно работать, как ломовая лошадь, тогда, конечно, я поблагодарил бы за такую вечную пытку», – думал он.

Супрамати никогда не бывал в Париже, а потому не имел ни малейшего понятия о том, куда его везут, и с любопытством смотрел по сторонам. Очевидно, они ехали по предместью; затем экипаж свернул в дубовую аллею и въехал в тенистый парк, обнесенный высокой бронзовой решеткой.

Скоро показалось здание в стиле Людовика XIV, у которого экипаж и остановился.

В прихожей выстроился весь персонал служащих для приветствия своего господина. От старика дворецкого Супрамати узнал, что бельэтаж предназначался для приемов, а личное помещение принца находится в первом этаже.

В предшествии дворецкого и в сопровождении своего будущего камердинера. Супрамати поднялся по лестнице, покрытой ковром и убранной редкими растениями, и обошел свои новые владения.

Меблировка всюду была сделана сообразно стилю строения, во вкусе Людовика XIV. Здесь гораздо больше, чем в Венеции, все напоминало Нарайяну. Очевидно, он здесь живал подолгу. В гостиной, обтянутой белым штофом, висел в массивной золотой раме портрет покойного во весь рост. В кабинете, на столе, лежала открытая книга. На бюро валялись письма – одни распечатанные, другие нет – лист бумаги с несколькими написанными на нем строчками и небрежно брошенный в пепельницу небольшой столбик золотых. Спальня также носила многочисленные следы пребывания своего последнего владельца. Книги и журналы, грудой наваленные на ночном столике, вперемежку с разными безделушками, разбросанными по дивану и кушетке у окна, свидетельствовали о том, как тщательно наблюдали за тем, чтобы хозяин дома, вернувшись, нашел все в таком же положении, как оставил.

Отдав должную честь изысканному обеду и приказав подать себе халат (на этот раз он запасся необходимым гардеробом в портовом городе, где высадился), он отпустил слугу и уселся в кабинете, где в камине ярко и весело пылал большой огонь.

Увидев полузакрытую тяжелой портьерой дверь, он открыл ее и вышел на балкон, убранный цветами. На улице было холодно; свистел осенний ветер, встряхивая полуобнаженные деревья, а сверху сыпался мелкий и частый дождик. Но Супрамати с самодовольством вспомнил, что ему нечего бояться простуды, и стал осматривать свои новые владения.

Несмотря на наступившую ночь, еще можно было рассмотреть большой прекрасный сад, белевшие сквозь ветки дерев статуи и бассейн, где должен был бить фонтан. Внизу расстилалась терраса, гораздо больших размеров, чем балкон. Терраса эта была обнесена балюстрадой, и широкая лестница из белого мрамора вела в сад. Очевидно, на эту террасу выходили апартаменты, которых он еще не видел.

– Положительно, я – пастух, превращенный в царского сына, – пробормотал Супрамати, возвращаясь в спальню и ложась на диван с целью выкурить сигару.

Следя рассеянным взглядом за тонкими кольцами дыма, он задумался над тем, что будет делать в этом чужом для него городе, где у него не было ни одной знакомой души.

Прежде всего он осмотрит, конечно, музеи и побывает в театре. Это удовольствие он позволял себе и во времена бедности. Теперь же все затруднение состояло в выборе и в отдаче приказания взять ложу и запрячь экипаж. Положительно, этот мягкий диван с вышитыми зелеными бархатными подушками куда лучше соснового гроба и одинокой могилы на кладбище. Как ни красиво описывают поэты смерть, приближение ее вызывает дрожь даже у самых мужественных людей, а о загробной жизни имеются только самые смутные намеки.

Нет, он – счастлив, что живет, и употребит эту долгую жизнь на то, чтобы делать добро своим ближним. Сколько нищеты можно облегчить, сколько слез осушить!

Он вспомнил несколько семейств из своей прежней практики. В одном из них отец, страдающий ревматизмом, нуждался в продолжительном пребывании в теплом климате. В другом – сын был маньяк, но не хватало средств для его лечения, пока болезнь не перешла в совершенное умопомешательство. О! всему этому он радикально поможет.

Но самое живое воспоминание сохранил он об одной молодой девушке, которая скромно жила со своей вечно больной матерью и которая внушила ему симпатию, весьма близкую к любви.

Маргарита Вильсон была хорошенькая стройная девушка с большими, темными и нежными, как у газели, глазами и короткими вьющимися волосами.

Ральф Морган часто мечтал сделать этого чистого и милого ребенка подругой своей жизни. Она любила бы его и ухаживала за ним с таким же полным самоотвержением, с каким ухаживала за своей матерью. С волнением вспоминал он самоотречение молодой девушки, работавшей без отдыха и отказывавшей себе в необходимом, чтобы окружить довольством свою мать. Теперь Маргарита – сирота. Два года тому назад умерла ее мать, и молодая девушка зарабатывала свой хлеб, по целым дням бегая с урока на урок, несмотря ни на какую погоду, хотя была слабого здоровья и расположена к чахотке.

Кроме всего этого, бедная Маргарита должна была сильно беспокоиться. Несмотря на ее скромность и сдержанность, Ральф Морган догадывался, что молодая девушка интересовалась им и, может быть, даже в глубине своего сердечка любила. От Патрика она узнала, несомненно, об его таинственном отъезде и теперь не знала, что и думать об этом.

Тяжелый вздох вырвался из груди Супрамати. Он знал, что между ним и Маргаритой все было кончено. Он был женат на Наре, ослепительная красота которой оставляла в тени скромную девушку с нежным и ясным взглядом. Но он мог помочь ей и сделать ее независимой. Разве не располагал он неистощимым богатством?

Захваченный этой мыслью, он вскочил с дивана и стал быстро ходить по комнате. Да, завтра же он пошлет мисс Вильсон анонимный дар. Он не хотел терять даже дня, чтобы оторвать ее от истощающей силы работы.

Схватив свой бумажник, он высыпал его содержимое и пересчитал привезенные им с собой деньги. По его мнению, этого было мало; утвердиться же в правах наследства, исполнить все формальности и затем обратиться к банкиру – все это казалось слишком долгим для нетерпеливого молодого человека.

– Надо поискать здесь! Нарайяна всегда держал капиталы в шкафах и ящиках, – проворчал он, оглядывая комнату.

У стены он увидел такую же шифоньерку, какая стояла в кабинете в Венеции, с той только разницей, что та была сделана из черного дерева, а эта из розового. Надо было только открыть ее. Если заметка, оставленная Нарайяной, гласила правду, то маленький золотой ключ, висевший у Супрамати на часовой цепочке, должен отпирать все шкафы, находившиеся в личном пользовании его предшественника.

Быстро отцепив ключ, Супрамати попытался ввести его в замочную скважину. Ключ вошел, легко повернулся и шифоньерка открылась.

Очень довольный, он придвинул стол, поставил на него зажженный канделябр и приступил к осмотру.

Он очень скоро нашел то, что искал. Перламутровая шкатулка была набита золотом и банковыми билетами. Тем не менее Супрамати продолжал рыться в шифоньерке, удивляясь громадному количеству женских вещей, хранившихся в ней.

Один из ящиков был набит шелковыми чулками, перчатками, фишю и носовыми платками, тут же лежала пара красных атласных туфель; нашлись даже две черные женские рубашки, отделанные дорогими кружевами.

В другом ящике оказались искусственные цветы, целая коллекция вееров и шкатулка с драгоценностями.

– Надо признаться, что мой предшественник был порядочный повеса, – пробормотал Супрамати, качая головой. – Ничего нет удивительного, что Нара такого дурного мнения о браке.

Опорожнив самую большую из шкатулок, он положил туда большую сумму денег и прибавил к этому два убора: один – бриллиантовый, другой – из рубинов, из которых каждый представлял целое состояние, и два веера, которые показались ему лучше всех. Затем, заполнив оставшееся свободное место более мелкими драгоценностями, он закрыл шкатулку.

«Завтра утром я прибавлю еще записку, которая уведомит Маргариту, что подарок посылает бывший должник ее отца», – подумал очень довольный Супрамати.

И, напевая песенку, он начал кидать обратно в шифоньерку вынутые оттуда вещи; но когда он толкнул довольно сильно одну шкатулку в глубину шифоньерки, послышался легкий треск. Супрамати с любопытством наклонился и к крайнему своему удивлению увидел, что металлический угол шкатулки ударил по скрытой пружине, которая открыла тайное отделение. Он отодвинул доску и достал белый сверток.

Сверток этот оказался наскоро свернутой какой-то батистовой одеждой, отделанной дорогими кружевами, в середине которого чувствовался какой-то твердый и длинный предмет. Все более и более заинтересовываясь своей находкой, Супрамати принес лампу, развернул пакет и страшно побледнел.

Вещь, которую он держал в руках, была женский пеньюар с широкими открытыми рукавами. На высоте груди виднелся разрез, окруженный широким пятном темно-красного цвета. Весь низ пеньюара и кружева были, по-видимому, смочены кровью. Небольшой восточный кинжал с кривым лезвием дамасской стали и рукояткой, отделанной драгоценными камнями, еще висел, прилипнув к пеньюару, а также был покрыт черноватыми пятнами. Онемев от изумления, смотрел молодой доктор на этих молчаливых свидетелей преступления.

Но кто его виновник? Конечно, Нарайяна, владелец шифоньерки. Но возможно ли, чтобы он был убийцей? И с какою целью совершил он это убийство? Как могла исчезнуть эта женщина, не возбудив ни в ком подозрения? Как никто не искал ее? Наконец, кто была эта жертва?

Шифоньерка быстро приобрела для него совершенно новый интерес. Может быть, в тайнике найдутся еще какие-нибудь указания?

Супрамати стал жадно искать и минуту спустя вытащил комок смятой бумаги и золотую цепочку с медальоном, на крышке которого бриллиантами было выделано: Лилиана. В медальоне находился портрет молодой женщины необыкновенно оригинальной красоты. Большие, черные, как бархат, глаза смотрели презрительно, на полуоткрытых губах блуждала страстная улыбка. Короткие, кудрявые волосы покрывали эту очаровательную головку, придавая ей большое сходство с знаменитой Гортензией Манчини. Что же касается комка бумаги, то он оказался афишей, и о нее убийца вытер свои окровавленные пальцы, отпечаток которых ясно был виден на бумаге.

Развернув лист, Супрамати прочел: «Бенефис певицы мисс Лилианы». Афиша эта была отпечатана немного более года назад.

Не будучи в состоянии объяснить себе, почему Нарайяна не уничтожил таких опасных свидетелей своего преступления, страшно взволнованный Супрамати положил обратно в тайник печальные воспоминания кровавой и неизвестной драмы. Затем, убрав шкатулку, предназначенную для Маргариты, и тщательно заперев шифоньерку, он лег спать, но долго не мог заснуть, думая о своем странном и ужасном открытии.

Супрамати проснулся поздно. Он только что кончил свой первый завтрак и просматривал новые журналы, когда лакей подал визитную карточку, на которой крайне удивленный Супрамати прочел: виконт Марсель де Лормейль.

– Этот господин уже несколько раз приходил справляться, не приехала ли ваша светлость, – прибавил лакей.

– Давно вы служите здесь?

– Нет, всего только неделю. Как мне говорили, весь прежний состав служащих был отпущен г. Джемсом. Теперь же, в ожидании возвращения вашей светлости, дом был заново обставлен, и Джемс, уезжая, назначил управляющим господина Гремье.

Супрамати задумался. Очевидно, этот виконт был одним из знакомых его предшественника и не знал еще о смерти Нарайяны. Может быть, для него, ни души не знающего в Париже, эта личность сделается приятным товарищем, благодаря которому ему удастся завязать кое-какие знакомства.

– Проводите виконта в гостиную и попросите его минутку подождать меня, – сказал он, вставая.

Быстро одевшись, Супрамати направился в гостиную, но прежде чем войти туда, выглянул из-за портьеры.

Молодой человек лет тридцати, необыкновенно изящно одетый, нетерпеливо ходил по комнате. Его можно было бы назвать красивым, если бы болезненная бледность, темные круги под глазами и преждевременные морщины, бороздившие его увядшее, состарившееся раньше времени лицо, не портили его привлекательного в общем облика.

«А он, кажется, вполне насладился жизнью!» – подумал Супрамати, входя в гостиную.

Услышав шум открывшейся двери, стоявший перед портретом виконт быстро обернулся и радостно вскричал:

– Наконец-то ты вернулся к нам, Нарайя…

Он умолк, увидев перед собой незнакомого ему человека, и слегка сконфуженно извинился.

– Простите меня, но мне сказали, что принц Нарайяна вернулся из путешествия. Как один из самых лучших друзей его, я позволил себе явиться так рано.

– Никаких извинений, прошу вас, виконт! – с улыбкой сказал Морган, подавая ему руку. – Вам сказали правду: я принц Нарайяна Супрамати, младший брат и наследник вашего покойного друга.

– Нарайяна умер! – пробормотал виконт, побледнев как полотно. – Возможно ли это?…

– Увы! это печальная истина.

Виконт был так расстроен, что у него дрожали даже руки. После минуты тягостного молчания он растерянно пробормотал:

– Просто невероятно! Нарайяна был так здоров, бодр и полон жизни, что, казалось, мог прожить сто лет.

– Даже больше, – ответил Морган, внутренне забавляясь последней фразой. – Не болезнь унесла моего бедного брата, а несчастный случай на охоте в Альпах. Он упал и убился насмерть. Я застал уже только его похолодевший труп.

– Какое несчастье! Я положительно в отчаянии от потери такого друга, всегда любезного и обязательного, одним словом – истинного друга.

«Держу пари, что добрейший виконт только потому нетерпеливо ждал Нарайяну и теперь так убивается по нему, что рассчитывал сделать у него заем», – насмешливо подумал Супрамати.

Затем, предложив гостю сесть, он любезно сказал:

– Я очень тронут тем участием, какое вы принимаете в понесенной мною горестной потере, и надеюсь, виконт, что вы не откажете уделить мне частицу той дружбы, какой дарили моего покойного брата. Я только недавно прибыл в Европу и положительно никого не знаю в Париже, так что был бы счастлив, если бы вы взяли меня под свое покровительство.

Приятное удивление отразилось на бледном лице виконта и в его сдавленном сердце зародилась надежда, что эта новая дружба будет так же выгодна для него, как и дружба покойного.

– Я в полном вашем распоряжении, принц! Располагайте мной, – с живостью ответил он.

– Напротив, виконт, это я – в вашем распоряжении. Надеюсь, что вы будете так добры и составите программу, по которой я мог бы ориентироваться в Париже. Мне хотелось бы осмотреть достопримечательности столицы, а также немного поразвлечься.

Виконт вскочил, как наэлектризованный.

– Будьте покойны, принц, я основательно займусь этим вопросом и надеюсь вполне удовлетворить вас. На сегодня я вот что предлагаю. Прежде всего мы совершим прогулку в Булонском лесу, где вы увидите и «свет», и «полусвет». Затем мы пообедаем у меня, если вы сделаете мне честь и примете мое приглашение. У себя я вам представлю двух прекрасных молодых людей, моих друзей. Вечером, наконец, мы прослушаем новую оперетку. Затем ужин в ресторане, где я вас познакомлю с несколькими театральными дамами и артистами – моими друзьями. Ведь на нас – знати – лежит долг покровительствовать талантам.

– Программа весьма полна и даже, может быть, слишком весела, ввиду моего недавнего еще траура, – заметил Супрамати.

– Но все равно! Она так соблазнительна, что я принимаю и благодарю вас за нее.

– В таком случае, принц, позвольте мне оставить вас на полчаса. Я хочу достать ложу.

– О! Для этого вам не стоит беспокоиться. Я сейчас отдам приказание, – ответил Супрамати, нажимая пуговку электрического звонка.

Час спустя Супрамати ехал с виконтом в великолепной коляске. Чудная упряжь, а также красавец незнакомец, сидевший рядом с виконтом Марселем, произвели известное впечатление среди обычных посетителей Булонского леса, особенно же среди дам «полусвета», сгоравших от желания узнать, кто бы это такой был. Виконт, однако, не торопился удовлетворять любопытство прекрасных грешниц. Ссылаясь на сырость, он отговорил Супрамати от прогулки пешком, а затем прямо увез его к себе.

Виконт занимал на бульваре Госман изящную холостую квартирку, уютно и даже роскошно обставленную.

Хозяин с гостем беседовали, куря сигары, когда приехали друзья виконта и тот представил Супрамати барона Роберта де Лонзак и капитана Шарля де Марин. Оба они знали Нарайяну и были крайне удивлены его неожиданной смертью, а также прибытием его наследника. Позже, когда виконт показывал своему новому другу коллекцию портсигаров и трубок, барон прошептал на ухо капитану:

– Экое счастье этому проклятому виконту, немедленно же овладевшему наследником того дурака! Попомните мое слово: благодаря этой новой дружбе он заплатит все свои долги.

– По всей вероятности! Но зато между нашими дамами произойдет целая баталия, кому достанется такой жирный кусочек, как этот набоб, – так же тихо ответил офицер.

Обед был прекрасный. Изысканные вина текли рекой и Супрамати отдал им должную честь. Но разговоры, все более и более оживлявшиеся по мере того как пустели бутылки, внутренне коробили его. Разгульные речи, скоромные анекдоты и бесстыдный цинизм, с которым обсуждался всякий вопрос, угнетали трезвого и скромного доктора, которому никогда еще не приходилось присутствовать в подобном обществе. Легкомысленно и зло собеседники марали и набрасывали тень на репутацию многих женщин, имена которых были неизвестны Супрамати, и насмехались над честными семьями, которые, по их мнению, имели слишком много детей. Этот интересный разговор до такой степени увлек их, что они даже не замечали, какое неприятное впечатление производит их болтовня на Супрамати, не проронившего почти ни одного слова.

«Великий Боже! – думал он. – Возможно ли, чтобы люди интеллигентные тратили свою жизнь на подобные пустяки, прозябали в позорной лени и занимались бы только сплетнями, кутежами, шатанием по улицам и рассказыванием сальных анекдотов, забывая, что им придется жестоко расплачиваться за это беспутство, и что преждевременная старость, бороздящая морщинами их лбы и обнажившая их черепа, это – сама смерть, протягивающая к ним свою холодную руку».

Супрамати овладело неудержимое желание увидеться с Дахиром. Тот понимал его; с ним можно было говорить обо всем, что интересовало обоих в их бесконечном существовании. Молодому врачу потребовалось известное усилие над собой, чтобы снова найти необходимый тон и принять участие в разговоре, когда, наконец, виконт обратился прямо к нему, заметив молчаливость своего дорогого гостя.

По окончании обеда все перешли в гостиную. Увидев на столе несколько альбомов, Супрамати стал перелистывать их. Вдруг он вспомнил о своей зловещей ночной находке; а вместе с этим воспоминанием у него явилось желание узнать хоть что-нибудь об этой таинственной драме. Если жертва, – что, впрочем, казалось несомненным, была актрисой, и ее карточка находилась в одном из альбомов, то он мог узнать ее биографию и то, что предполагали об ее исчезновении, так как виконт, конечно, хорошо знал всю закулисную хронику.

Но тщетно просмотрел он один, а затем и другой альбом; той, кого он искал, не было среди этой коллекции всевозможных знаменитостей. Наблюдавший за ним хозяин дома подошел к молодому человеку и, дав ему самый большой альбом, сказал, смеясь:

– Смотрите и выбирайте, принц! Всюду вы будете приняты с радостью. Здесь у меня специально все театральные знаменитости и звезды полусвета. Конечно, вы не встретите здесь выдающейся красоты, но среди этих дам есть очень забавные и приятные женщины.

Супрамати начал перелистывать альбом. На этот раз ему не пришлось долго искать интересовавшую его особу. Да, это была ее кудрявая головка и вызывающая улыбка; только вместо бального платья на ней был оригинальный костюм Коломбины.

– Вот эта мне нравится,- сказал Супрамати, показывая виконту портрет.

Все наклонились с любопытством, а капитан вскричал:

– Ба! Красавица Лилиана! Вот что значит симпатия крови! Ваш покойный брат с ума сходил по этой женщине.

– Вам не везет, принц! Именно только одной этой женщиной, так понравившейся вам, вы не можете обладать, разве только женитесь на своей невестке. Но как могло случиться, что вы не видели на похоронах Нарайяны его вдовы? Или вы не знали, что он был женат? – заметил виконт.

– Нарайяна давно уже женат, и я знаю его жену. Это очаровательная блондинка, не имеющая ни тени сходства с оригиналом этого портрета, – ответил Супрамати.

Присутствующие обменялись удивленными взглядами.

– Скажите, пожалуйста, какой скрытный человек! Он ни словом не обмолвился, что женат, и вел здесь жизнь холостяка, – сказал Лормейль, покачивая головой.

– Во всяком случае, принцесса никогда не приезжала сюда и не подавала знака о своем существовании, – прибавил барон де Лонзак.

– Но что же заставило вас предполагать, что мой брат хотел жениться на этой мисс Лилиане?

– Лилиана сама говорила нам, что она – невеста принца и скоро сделается его женой. Затем в один прекрасный день она исчезла, ни с кем не простившись. Это было недель за шесть до отъезда Нарайяны, и мы предположили, что во избежание лишних разговоров они уехали венчаться в какое-нибудь укромное место. Во всяком случае, брак с этой опереточной певичкой, да еще с таким, таким… громким прошлым, был бы чудовищным мезальянсом для принца. Говорили также, что Нарайяна ревновал одного итальянца, сильно ухаживающего за Лилианой. Позже этого господина нашли мертвым в постели. Много болтали про то, что его убил отъезд Лилианы; но я полагаю, что он слишком много выпил и это вызвало разрыв сердца, – со смехом закончил барон.

– Ах! Всегда много болтают разных вещей, не имеющих ни малейшего смысла. Из того, что, когда на покойного принца находили мрачные часы и он запирался, становясь невидим даже для своих лучших друзей, мы заключили, например, что он – колдун или индийский махатма, что-то вроде мага. Предполагали также, что ему известны тайны изготовления золота и сохранения вечной юности. Впрочем, если я вам стану рассказывать все пересуды про Нарайяну, то я не закончу и до завтра. Итак, бросим эти глупости и вернемся к главному: Лилиана вам нравится и я предсказываю, что вы будете иметь ее. Так как Нарайяна не женился на ней, то в один прекрасный день она вернется к нам и, конечно, будет счастлива найти нового покровителя, такого же красивого и щедрого, как и тот, которого она потеряла.

Супрамати ничего не ответил. Конец разговора он слушал рассеянно. Вся его мысль сосредоточилась на мрачной драме, следы которой он открыл.

Что красавицу актрису убил Нарайяна, в этом он не мог больше сомневаться. Но действительно ли ревность служила поводом к этому убийству? Это было невероятно! Наконец, этот итальянец, его соперник – действительно ли он умер от разрыва сердца или был жертвой второго убийства?

Поглощенный этими вопросами, роившимися в его голове, Супрамати мало принимал участия в общем разговоре. Он только тогда очнулся, когда виконт объявил, что пора ехать в театр. Виконт предложил барону и капитану сопровождать их, на что те охотно согласились.

В те времена, когда он еще был Ральфом Морганом, Супрамати не посещал оперетки. Болезненный, экономный, вынужденный строго рассчитывать свои расходы, он предпочитал прослушать серьезную оперу или хороший концерт, так что спектакль, на котором он присутствовал, был для него новостью. Пикантность положений и свобода исполнения очень забавляли его. Кроме того, его самолюбие было польщено триумфом, выпавшим на его долю.

Множество биноклей было наведено на него: множество блестящих и, видимо, любопытных взглядов искало его ложу. Супрамати наивно забавлялся этим первым публичным выражением почтения к своей особе. Скромный врач лечебницы для душевнобольных, будучи в театре, никогда не привлекал на себя ничьего внимания; он забыл только, что с тех пор он сделался принцем и миллионером. Он не знал также, что благодаря виконту и барону, которые имели в зрительном зале массу знакомых, уже понеслась весть, что он – индийский набоб и наследник принца Нарайяны, хорошо известного в веселящемся мире.

По окончании представления все общество отправилось в первоклассный ресторан, где уже заранее были заняты кабинеты и заказан ужин.

Супрамати находился в отличнейшем расположении духа. Он смеялся и любезно принял известие, что пригласили от его имени нескольких дам и мужчин, принадлежавших к сцене.

– Это все перворазрядные таланты, полубоги искусства и наши интимные друзья, – сказал виконт. – Я надеюсь, дорогой принц, что вы будете довольны, познакомившись с этими известными лицами.

Первыми явились мужчины, и виконт представил Горация Даниэля, драматического артиста, и Рафаэля Пинсона из французской комедии. Первый был человек средних лет, обладавший солидной полнотой и богатой артистически взбитой шевелюрой. Другой, высокий и худой, имел жеманный вид и был нарумянен. Господин Пинсон занимал амплуа первых любовников и всегда был в своей роли.

Оба, видимо, были очарованы знакомством с набобом. Виконт представил их в таких лестных выражениях, что Супрамати должен был почувствовать себя необыкновенно польщенным, что может пожать руку столь выдающимся особам.

В разговоре Даниэль упомянул, что близко знал покойного принца Нарайяну, человека необыкновенно великодушного, просвещенного покровителя искусств и талантов.

Супрамати понял, что он не может, не компрометируя себя, оставаться равнодушным к заслугам «искусства» и «таланта», и решил в душе быть таким же блестящим меценатом, каким был его предшественник.

Немного спустя приехали дамы, которых виконт, очевидно, пригласил для того, чтобы его новый друг мог сделать выбор. Это были Барети из цирка, Пьеретта из Альказара и Камилла Мушерон.

Все три были красивы и задорны. У одной из них, правда, был еврейский тип, и виконт шепнул на ухо Супрамати, что мать прекрасной Пьеретты была турчанка, но что ни одной капли израильской крови не течет в жилах этой «звезды Альказара».

Самая молодая, красивая и смелая из них оказалась девятнадцатилетняя Мушерон, с ослепительным цветом лица и большими голубыми глазами. Мушерон тотчас же села рядом с Супрамати, беззастенчиво выказывая, что она решила овладеть им: страстно глядя на набоба, она обстреливала бешеными и угрожающими взглядами обеих соперниц. Взгляды эти ясно говорили: «Посмейте только оспаривать его у меня – и вы увидите, на что я способна!»

Виконт заметил грозовые тучи, омрачившие горизонт праздника, и как искусный распорядитель пира принял меры, чтобы враждебность эта не перешла в баталию; шампанское не переставало течь рекой. Наэлектризованный разговором собеседников и перекрестным огнем острот, трезвый и сдержанный Супрамати осушал стакан за стаканом, позволяя ухаживать за собой героиням полусвета и забавляясь их соперничеством. Он был уже достаточно пьян, когда отдал наконец пальму первенства Пьеретте, проводив ее домой в собственном экипаже, несмотря на ярость Мушерон.

Само собой понятно, что прекрасная грешница не отпустила его от себя. Они еще раз поужинали вдвоем и впервые в жизни Супрамати предался одному из тех безумных наслаждений, которые до сего времени ему были неизвестны.

На следующее утро, благодаря чудесным свойствам эликсира жизни, Супрамати чувствовал себя свежим и бодрым, будто он спокойно отдыхал, а не провел ночь в оргии. Но душа его тоже отрезвилась и краска стыда выступила на щеках, так как он ясно припомнил, что говорила ему Нара о распущенности мужчин. И она была права, презирая его раньше, чем узнала!

Прошел всего один только день, как он приехал в Париж, а он уже сделал неверность, и притом одну из самых недостойных, так как она была сделана не под влиянием сердечного увлечения, а винных паров. Он изменил жене с развратной и бесстыдной женщиной. Он даже не чувствовал большого удовольствия, присутствуя на оргии, устроенной в его честь: только мелочный триумф его нового положения польстил его самолюбию и возбудил его прежде дисциплинированные чувства.

Однако это чувство стыда мало-помалу перешло в досаду на Нару. Если бы она не отсрочила их окончательного союза на год, он скромно и честно жил бы в Венеции или в каком-нибудь другом месте и, конечно, не бегал бы по кабакам в обществе погибших женщин. Но раз Нара сама захотела этого, то нужно же было ему как-нибудь убивать время. И почему бы ему не покровительствовать «талантам», как это делал Нарайяна? Благодаря Богу, ему нет надобности скаредничать.

Правда, он не имел еще случая оценить таланты людей, с которыми познакомился накануне. Мужчины выказали только грандиозный цинизм и подозрительную нравственность, что же касается женщин, то ему не приходилось еще встречать подобных. Бедный чахоточный доктор не мог поднимать взоры на закулисных звезд и кокоток высшего полета, не имея средств покупать благосклонность жриц наслаждения, которые, как гиены, оспаривают друг у друга богатого и щедрого любовника.

И, действительно, у них все – «искусство», начиная с покрывающих щеки румян и кончая монологами любви, которые они повторяют как новичку, так и опытному кутиле, берущему их для придания себе рельефа человека моды, достаточно богатого, чтобы содержать их.

– О! Эти дамы полусвета очаровательны, – с глубоким вздохом сказал ему вчера виконт. – Но они страшно жадны. На то, что они выманивают, свободно можно содержать три законные семьи: чтобы удовлетворить их вкусы, люди рискуют разориться.

При воспоминании об этой фразе улыбка скользнула по губам Супрамати. Он не рискует разориться ни материально, ни физически; но тем не менее будет с умеренностью развлекаться.

К завтраку приехал виконт с необыкновенно разнообразной программой дня, но Супрамати объявил, что он хочет побывать в соборе Богоматери и осмотреть Луврский музей; впрочем, он согласился вечером поехать в Альказар.

– А затем ужинать с Пьереттой? – спросил виконт с многозначительным взглядом.

– О, нет! Ежедневно наслаждаться обществом мадемуазель Пьеретты было бы слишком скучно.

– Понимаю! Вы еще чувствуете себя утомленным после вчерашнего вечера. Или, может быть, вы сожалеете, что не выбрали Мушерон? Бедняжка так старалась вам понравиться, – со смехом заметил де Лормейль. – Последнее поправимо. Скоро, дорогой друг мой, вы войдете во вкус веселой жизни, полной все новых и новых впечатлений.

По моему мнению, принц, во время ваших долгих путешествий вы вели слишком аскетическую жизнь, посвящая чересчур много времени науке и очень мало действительной жизни. Это необходимо исправить, а лучшая школа для этого – это общество артистов и жриц свободной любви.

Эти женщины умеют жить. Их утонченный вкус кладет особенный отпечаток изящества на все, что их окружает. Я знаю, что на этих опасных чаровниц смотрят с презрением замужние женщины, то есть женщины честные или, говоря иначе, женщины с ограниченным кругозором, для которых весь мир заключается в хозяйстве и детях. В подобной среде человек как бы застывает; в течение же долгого времени тоска и скука подобного мещанского существования в супружеском гнезде может всякого сделать идиотом.

– Уж не женаты ли вы, что такого дурного мнения о супружеской жизни? – с улыбкой спросил Супрамати. Лицо виконта омрачилось.

– Увы! Принц, вы угадали. Я женат на очень наивной институтке, мечтавшей о вечной идиллии и предъявлявшей нелепые требования. Если она находила адресованную мне любовную записку от женщины, с которой я поддерживал, между прочим самый невинный флирт, то падала в обморок, всюду трезвонила о моих злодеяниях и требовала, чтобы я довольствовался ее обществом… Смешно!… И при этом у самой ни тени вкуса или шика. Тщетно пытался я переделать ее нелепое воспитание и развить в ней чувства истинного изящества. Я показывал ей в театре туалеты и прически – настоящие образцы шика и утонченного вкуса – советуя подражать им. Но Великий Боже! Когда я сравнивал потом копию с оригиналом, то просто давился со смеху. Ей просто не хватало чего-то неуловимого, свойственного одним артистам. И вот она возненавидела сцену и стала презирать актрис, на которых я указывал ей как на образец и соперничать с которыми у нее не хватало способностей.

– Тем не менее, вы, конечно, представите меня виконтессе? По всей вероятности, вчера ее не было дома? – спросил Супрамати.

Его коробило то, что он слышал. Воспитанному строго нравственной матерью, ему казалось диким давать в образец порядочной женщине нравы и вкусы кокоток, которых посещал супруг.

– Виконтессы нет в Париже. Несколько месяцев спустя после рождения дочери она бежала в Нормандию к родным, которые воспитали ее. Дядя ее, умерший в прошлом году, был старый идиот со взглядами времен Ноя; его жена, женщина с такими же отсталыми воззрениями, живет, как сова, в своем старом замке, переполненном святошами. Моей жене нравится такое общество, а я не требую ее возвращения, так как с ней невозможно жить. Она шпионит за мной, делает мне сцены и заставляет меня прятаться как вора. Теперь, благодаря Богу, я вот уже третий год веду холостую жизнь – жизнь беззаботную и веселую, позволяющую мне удовлетворять мою страсть к музыке и драматическому искусству. Но оставим эту скучную материю,- прибавил виконт, беря Супрамати под руку. – Если хотите, я предлагаю вам свою помощь для покупки каких-нибудь безделушек Пьеретте. После вчерашнего вечера это почти необходимо.

– Я не думаю уклоняться от этой необходимости и буду вам глубоко признателен, если вы укажете мне хорошего ювелира,- ответил, слегка покраснев, Супрамати.

– В таком случае, я беру на себя ваше дело и отвезу вас к ювелиру, где можно по умеренным ценам приобрести прекрасные вещи.

Виконт выказал необыкновенное усердие, и прежде всего повез принца к ювелиру. Он давал такие хорошие советы, что купленная безделушка оказалась бриллиантовой парюрой в сто тысяч франков. Кроме того, на память об очаровательном вечере, проведенном вместе, Супрамати купил двум другим дамам по браслету, в пять тысяч франков каждый. Затем, очень довольные покупкой, они поехали осматривать собор Богоматери.

Супрамати не знал, что на сделанных им покупках виконт приобрел десять процентов комиссионных и что в будущем мечтал о непрерывном ряде не менее блестящих доходов.

Забулдыга, игрок и ненасытный кутила, виконт уже давно расточил свое состояние и все то, чем мог овладеть из приданого жены. Разоренный, преследуемый кредиторами, но привыкший жить на широкую ногу и ни в чем себе не отказывать, он вел случайную жизнь, и покойный Нарайяна был для него курицей, несущей золотые яйца.

Виконт сумел понравиться миллионеру, щедро платившему ему за мелкие услуги и ссужавшему его деньгами, которые никогда не требовал обратно. Кроме того, он сумел устроить себе значительный доход из комиссионных денег, получаемых с поставщиков цветов, драгоценностей, конфет и других вещей, которые набоб имел обыкновение подносить дамам, отличенным его прихотью.

Супрамати вернулся домой довольно рано. Под предлогом, что ему необходимо написать несколько деловых писем, он отказался от ужина с Пьереттой, которая была в восхищении от полученного великолепного подарка. И действительно, на следующее утро Супрамати ожидал своего нотариуса и хотел раньше ознакомиться с различными документами, найденными им в письменном столе Нарайяны.

Перечтя и приведя в порядок нужные бумаги, Супрамати прошел в свой кабинет и лег на низкий мягкий диван, уже сделавшийся его излюбленным местом отдыха. Он намеревался прочесть новый роман, рекомендованный ему виконтом как один из самых интересных, но с первых же страниц пошлая безнравственность сюжета внушила ему отвращение, и Супрамати, бросив книгу, задумался.

Он чувствовал какое-то болезненное ощущение. Это не было утомление или физическое недомогание, но глубокое недовольство самим собой. Все его трудовое, чистое и религиозное прошлое восставало против распущенности и лени, которые готовы были овладеть им. С какою-то странною ясностью восстал в его памяти образ покойной матери, этой благочестивой и нежной женщины, рабы своего долга, которая примером и словами внушала ему принципы прямоты, честности в поступках и строгости к самому себе, которыми она сама руководилась и которые в течение тридцати лет руководили его жизнью.

Необычайный случай вырвал его из простой и правильной жизни, бросив в вихрь бесконечного существования и безграничного богатства. Но не было ли его долгом пользоваться этим колоссальным богатством для помощи ближним, а не для того, чтобы бросать деньги погибшим созданьям и золотить их пороки под предлогом покровительства талантам!? Да еще в такое время, когда столько уважаемой бедности таится в сараях и на чердаках! Десятая часть того, что он подарил сегодня Пьеретте, могла бы спасти от нужды и разорения целое семейство.

С презрением к самому себе Супрамати сравнивал себя с голодным нищим, нашедшим полный кошелек золота, который жадно набрасывается на все съедобное, пожирая даже те блюда, которые ему не нравятся.

Ему вспомнился один бедняк, которого он знал, будучи еще студентом, и который неожиданно получил довольно значительное наследство. Тот потерял голову от гордости и стал разыгрывать большого барина, принуждая себя есть то, что ему противно, и такие блюда, от которых его тошнило. И все это делалось только для того, чтобы показать, будто он привык есть самые дорогие и тонкие кушанья. Морган тогда жестоко насмехался над таким смешным тщеславием, а теперь не поступает ли он сам так же, предавшись оргии, не доставившей ему особенного удовольствия, но от которой он боится отказаться впредь, чтобы не прослыть скупцом и провинциалом.

Затем мысль его перешла к Нарайяне. Тот оставался тем, чем был всегда, забулдыгой и кутилой Александрии, которого собственная расточительность довела до нищеты.

Тогда необходимость заставила его остановиться; но, сделавшись бессмертным и миллионером, он снова начал кутить и покровительствовать куртизанкам, и только иногда, мучимый пресыщением, запирался в одном из своих дворцов, чтобы заняться изучением оккультных наук. Но что же он изучил? Как он пользовался своим знанием? Употреблял ли он его на благо человечества? Очевидно – нет, так как много говорили о его роскоши, о его щедрости по отношению к любовницам, но ни слова о его благодеяниях. И к довершению всего, какой темной и кровавой драмой закончилась его жизнь!

Размышления его были прерваны сдавленным криком, донесшимся из спальни, который заставил его вздрогнуть. Он выпрямился и ясно услышал шум опрокидываемых стульев, а затем – падение на пол тяжелого тела.

Вскочив с дивана, Супрамати бросился в спальню, но ничего там не увидел. Все было тихо и спокойно, и мягкий свет лампы позволял видеть царивший всюду порядок. А между тем он не сомневался: подозрительный шум донесся именно отсюда. Осмотрев тщательно все и не найдя ничего, что могло бы объяснить слышанное, Супрамати успокоил себя, что это было не что иное, как галлюцинация слуха, и лег спать.

Не проспал он и четверти часа, когда какое-то невыразимо неприятное ощущение заставило его сразу проснуться. Ледяной ветер дул в лицо, и ему показалось, что кто-то вошел в комнату. Стряхнув с себя сонливость, Супрамати приподнялся на кровати, и сердце его усиленно забилось.

Прислонившись к шифоньерке, стояла женщина в одной белой юбке. Одна рука ее была прижата к боку, а сквозь пальцы, казалось, струилась тоненькими струйками кровь.

– Кто вы? Что вам здесь нужно? – повелительным тоном спросил Супрамати.

При звуке его голоса женщина обернулась. Лицо ей было бледно, посиневшие губы крепко сжаты, а большие глаза смотрели на него с ужасом. Минуту спустя женщина эта исчезла за шифоньеркой.

Но Супрамати видел достаточно. Несмотря на страшный вид мертвенного лица и растерянный взгляд, он узнал в ночной посетительнице красавицу Лилиану – жертву Нарайяны.

Дрожащей рукой повернул он кнопку, и потоки электрического света залили пустую комнату. Однако перенесенное им волнение было так велико, что он уже не мог больше заснуть до рассвета. Впечатление от этого ночного видения продержалось все следующие дни, тем более что еще два раза в полночь повторялось как будто невидимое преступление. Раздавался сдавленный крик и хрип агонии, слышались падение тела и стук опрокидываемой мебели, а затем наступала мертвая тишина.

Спальня начала внушать Супрамати ужас; но, стыдясь своей собственной трусости и боясь выставить себя смешным перед прислугой, без всякого основания бросив роскошную спальню, он не решался переменить комнату. Для того же, чтобы избегнуть рокового часа, Супрамати стал много выезжать и возвращался очень поздно, позволяя виконту таскать себя из одного увеселительного места в другое.