Часть II

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Часть II

– 1 –

В Станисте, в зале заседаний Центра социальной помощи, было очень жарко. Медсестры, приводившие детей в центр, были потные и нервные. Старшая медсестра, с которой я пересекался несколько раз, когда бывал в «Крибе», центре помощи детям-сиротам, пыталась придвинуть большой стол к стене.

— Помогите же мне, я одна не справлюсь, — раздраженно сказала она.

Вставая со стула, я чувствовал, как моя запотевшая рубашка постепенно отклеивается от спинки стула, и схватился за противоположный конец стола.

— Куда вы хотите его поставить?

— Нужно создать пространство в центре, чтобы дети смогли там играть. Будущие родители будут сидеть там, у стены. Главное, чтобы они смогли разглядеть детей и выбрать понравившегося малыша для усыновления. Мы же не можем навязать им ребенка, не так ли?

— Детей не навязывают, — сказал я. — Сегодня у них появятся новые родители, новая семья...

Она гневно посмотрела на меня, но не проронила ни слова. Боранка, одна из учительниц центра, подошла ко мне и тихо пробормотала:

— Успокойся! Когда ты встретишься со Стариком, будь осторожен и выбирай слова, ты возбужден...

Этим стариком был директор муниципалитета, которому я должен был представить отчет по завершении процесса усыновления. Судя по голосу директора центра, Петара Опанчины, а также по выражению его лица, когда тот передавал распоряжения Старика, разговор не предвещал ничего хорошего. Была едва заметная надежда на то, что про собрание полностью забудут хотя бы по причине того, что шведам требовалось время для оформления документов по усыновлению детей. Тем не менее, слова Боранки рассеяли все мои надежды. Все ожидали, что Старик преподаст мне урок. В конце концов, наступил и мой черед.

Две недели тому назад я разозлил его на межгородском собрании по вопросам усыновления, где боролся за предоставление прав иностранцам усыновлять детей-сирот из Станисты. За последнее время старик набрал значительный политический капитал в борьбе по запрету выезда детей из страны. «Наше общество предоставляет им все возможности здорового развития и становления в качестве полезных членов общества». Эта фраза звучала на стольких собраниях, что распорядители муниципалитета и социальные работники стали невольно ее повторять.

В моем докладе, который и привел его в ярость, я раскрывал судьбу детей. Если вкратце, то по достижении совершеннолетия сироты должны покинуть стены Центра соцзащиты. Для них он был всем тем миром, что вселял в них чувство безопасности и защищенности, их опорой. После ухода девушки становились проститутками, а парни — преступниками. Я подкрепил все это фактами, которые добыл из полицейского участка, так и не сказав начальнику, зачем они мне понадобились. Позже Старик добрался и до ушей начальника полиции. Я описывал жизнь детей, которая у них могла бы сложиться в Швеции. Будущие родители, желавшие усыновить детей, ждали своей очереди около десяти лет. А теперь благодаря нам у них появился шанс. С немецкой точностью они представляли необходимые документы: бумаги, подтверждающие наличие собственности, отчеты по доходам от хорошо оплачиваемой профессии, выписку счета из банка, сумма которого должна была быть не менее ста тысячи крон, и долговое обязательство, согласно которому после их смерти весь их нажитый капитал переходит во владение усыновленному ребенку. В знойной комнате для переговоров подписывались нормы требований к общеобразовательной подготовке, которые впоследствии утверждались судебным заверением... Все это, конечно, казалось нереалистичным: дети, заканчивающие учебу в средней школе, могли выбирать для дальнейшего получения образования между Упсальским, Стокгольмским университетами, а также Сорбонной. «Сравните эту жизнь, — говорил я, — с нынешней ситуацией мальчишек и девчонок здесь — они околачиваются на автовокзалах, бедность толкает их на преступления, в результате чего они оказываются за решеткой». Как мне сказали позднее, мой доклад привел Старика в ярость.

Я мог, конечно, поступить и по-другому, но это бы все равно его не успокоило. У Старика университетские дипломы вызывали одно раздражение. Он должен был оказывать свое влияние на обладателей таких дипломов, показывать им свое превосходство. Аналогичным образом он намеревался поступить и со мной.

— Главное, не поддавайся на его провокации. Он наверняка будет оскорблять тебя, но ты просто сохраняй хладнокровие, — спокойно продолжала свою речь Боранка. — Сначала он сделает вид, будто не знает, есть у образованных людей дипломы или нет, спрашивает их об этом, а потом говорит, чтобы они подтерли ими свои задницы.

Дети тихонько входили в зал, украдкой поглядывая на нас. Держась за руки, они шли один за другим. Сестра держала за руки первого ребенка, следом вторая сестра несла большую картонную коробку. Она поставила ее в центр комнаты и начала доставать из нее яркие разноцветные игрушки. Старшая сестра сказала притворно радостным голосом: «Давайте, детишки, играть. Вот, берите игрушки, не бойтесь! Сегодня придут ваши мамы и папы и заберут вас в новые дома». Дети безмолвно встали, скучковавшись в центре комнаты, как перепуганные цыплята. Старшая сестра подошла к ним и стала раздавать игрушки каждому в руки.

Из отворившей двери, откуда слышались голоса, вдруг появилась большая голова директора Опанчины. Вперед выступала его мощная широкая челюсть, из рубашки с короткими рукавами вылезали огромные волосатые руки, которыми можно было задушить волка. Хитрые глазенки бегали из стороны в сторону на широком рубцеватом лице. Картину дополняла широкая шея с жировыми складками на затылке и двойной подбородок. Неуклюже, с напряженными лицами, за ним в комнату последовали шведские семьи. Я насчитал семь пар. Широким жестом он пригласил их усесться на стулья, расставленные вдоль стены, а затем повернулся ко мне:

— Ну, Богдан, попроси их присесть, пусть они себя чувствуют как дома.

Я был единственным англоговорящим в социальном центре, поэтому ожидалось, что буду выполнять функции переводчика. Я пригласил их усесться и добавил:

— Мы надеемся, что это будет счастливый день, как для вас, так и для детей.

Само событие усыновления было уже достаточной причиной для счастья, но помимо этого были еще и некоторые другие вещи. Убедившись, что дети играют в комнате, усыновлявшие их иностранцы собирались устроить для сотрудников центра обед на охотничьей ферме. Для них было недорого угостить всех нас обедом и вином: всего насчитывалось двадцать три человека, среди которых были социальные работники, педагоги, социологи, наш водитель, бухгалтер и машинистка. По таким случаям на работу выходили все, не было ни больных, ни тех, кто по каким-то причинам «не мог» появиться на месте.

В Центре социальной помощи в Станисте я к тому времени уже проработал полгода. Ни один другой психолог не желал работать в этом богом забытом месте, так что на должность я попал без всякого конкурса. Работа была, что называется, «непыльная», за исключением начала школьного года, когда среди детей проводился тест на выявление уровня интеллекта, и детей с низким умственным развитием помещали в специальные классы. Все остальное время я проводил в своем офисе за книгами.

Я не мог скрывать свое беспокойство, которое возникало в ситуациях, аналогичных тем, что происходили в процессе усыновления. Из сиротского приюта медсестры приводили детей, число которых превышало число потенциальных приемных родителей. Одним счастливчикам повезет, их усыновят и заберут в совершенно другой мир, остальных же отправят назад в приютский «свинарник». За последние шесть месяцев я повидал много подлых ситуаций. Помимо Старика, некоторые второсортные местные политики набирали свои дешевые политические очки за счет появления на совещаниях муниципальных учреждений, где настаивали на том, чтобы «наших детей не передавали в руки иностранцев», и им это бы, наверняка, удалось, если бы в «Крибе» не было столько детей-сирот. Ходили слухи, что наш директор Опанчина брал взятки, позволяя скандинавам и датчанам усыновлять детей из Станисте. На собрании сотрудников я выдвинул предложение, что мы должны приводить столько детей, сколько приходит потенциальных родителей, на что получил ответный огонь от Опанчины: «Почему бы тебе не заниматься своими делами? Перестань опаздывать на работу и строить из себя умника!»

Дети были чисто одеты и причесаны. Они играли с игрушками, которые им выдавали по особому случаю, а в остальное время хранили под замком в шкафу. Каменнолицые и широкоглазые шведы сидели на стульях у стенки и наблюдали за детьми. Подле них стоял переводчик из шведского посольства, переминаясь всем своим весом с ноги на ногу. Одна из сестер одернула платьице у трехлетней девочки и украдкой посмотрела на шведов. Опанчина встал посередине между потенциальными родителями и детьми и командным взмахом короткой толстой руки подал мне сигнал, чтобы я подошел к нему.

— Скажи им, чтобы они хорошо заботились о наших детях, когда возьмут их с собой в Швецию... В последний раз я дал четко понять людям, что наши дети здесь не для того, чтобы их таскали по зарубежным странам.

Всем детям было примерно по два, три года, за исключением одного мальчишки, которому уже было, по крайней мере, лет пять. Природа не наградила его красотой — выпирающий лоб и слезящиеся голубые глаза. В придачу желтые сопли из носа скользили вниз по верхней губе. Он не мог дышать носом из-за простуды, так что его рот все время находился в полуоткрытом состоянии. На нем были короткие выцветшие джинсы, из которых выступали белые трусики. Он очень увлекся игрой с маленькой машинкой, сирена которой издавала пронзительный звук, когда он катал ее по полу. Мальчонка снова и снова однообразно катал машинку по полу. Глядя на этого ребенка, у меня было предчувствие, что никто не захочет взять его себе. Взглянув на шведов, мне показалось, что худощавая женщина с подстриженными седыми волосами, высокими скулами и раскосыми глазами наблюдала за тем мальчиком.

Секретарь центра, мужчина с заплывшими глазами алкоголика, наклонился ко мне и сказал по секрету:

— Пары предоставили все необходимые документы, подтверждающие их пригодность в качестве родителей: все они состоят в гармоничном браке, финансовое положение каждой пары стабильно. Вся документация была передана в посольство.

Запах бренди и маслянистого сыра из его рта ударил мне в голову. «С утречка — и уже принял», — подумал я. Он хотел рассказать что-то еще, но я отмахнулся. Я проверил все документы, никто не пьет. Вчера я скрупулезно все проверил. Помимо желания выполнять свою работу на «отлично», меня охватило еще и нездоровое любопытство. Насколько изменится судьба у усыновленных детей по отношению к теми, кто остался в сиротском приюте?

Седая шведка искала глазами мальчика с сопельками, который так сильно погрузился в игру с машинкой... Я подошел к нему, достал платок из кармана и утер ему сопли. Несколько засохших соплей все еще оставалось в носу, они выглядели точно так же, как нос и щеки, — красные и опухшие от холода. Он вертел головой, пока я вытирал его. «Сегодня твои мама и папа придут за тобой и отведут тебя домой...» Это было жестоким обманом для детей, которых не забирали. Повезет ли этому мальчику? Взгляд женщины был прикован к нему, хотя ее лицо больше выражало сожаление, нежели подлинный интерес.

— Богдан, переведи, — директор подозвал меня жестом руки. — Скажи им, что ребенок не страдает эпилепсией или какой другой генетической болезнью.

Это была двухлетняя девочка с сияющими карими глазами. Она сидела на коленках у будущей мамы, сжимая игрушку, которая была немногим меньше, чем она сама.

— Как мы можем узнать, есть ли у нее какие-либо генетические заболевания в таком возрасте? — спросил я. — Они могут только отметить, что ребенок активен, проявляет интерес к окружению и не имеет физических отклонений.

— Я знаю, знаю, скажи им, что, мол, девочка не страдает аутизмом, что с психикой все нормально, ну, ты знаешь...

— Девочка здорова, с ней все нормально, — сказал я на английском, переместив взгляд с женщины на мужа, — согласно нашим анализам, у нее нет следов какого-либо заболевания.

— Мы бы ее удочерили, даже если бы она была нездорова, — сказала женщина, — мы дожидались этого счастливого момента десять лет.

У нее были теплые сияющие глаза, казалось, что вот-вот — и она заплачет...

Я произнес те же самые слова о здоровье девочки еще три раза. В это же время я украдкой поглядывал на женщину, которая решала для себя, брать ли того мальчика с сопельками или нет. Она уставилась в пол, на ее лбу появились морщинки. Рядом с ней неподвижно сидел ее муж.

К ней подошла одна из сестер и с улыбкой на лице обратилась ко мне, повернувшись:

— Коллега, не могли бы перевести?

— Я понимаю... немного, — сказала шведка по-сербски. И тут я вспомнил, что когда я читал документы, приложенные к их файлу, то обнаружил, что эта пара посещала курсы сербского языка при Стокгольмском университете, так что они могли лучше понимать детей, которые уже могли говорить. Они все обдумали.

— Правда? — спросила сестра, широко распахнув глаза, и покачала головой. — Это же замечательно, просто прекрасно. Вы знаете, встретить такую пару — довольно большая редкость. Я хотела сказать вам, но, наверное, вы уже знаете об этом, что детишки помладше быстрее привязываются к новым родителям.

— Да, конечно... — ответила шведка, приподняв брови и явно ожидая, что ей прояснят это внезапное утверждение.

— Если хотите, можем на моей машине съездить в Суботику. Там находится еще один центр, «Наш ребенок», там много маленьких детишек, от года до полутора... и даже младше. Девочки и мальчики... вы можете выбрать сами.

— Да, — сказала шведка и, повернувшись ко мне, добавила на английском: — Наверное, это будет самым лучшим вариантом.

— Что она сказала? — спросила меня сестра. У нее были осветленные белокурые курчавые волосы, на внешней стороне зубов виднелись золотые коронки. Она полностью настроилась на то, чтобы отправиться в Суботику с этой парой и оставить сопливого малыша. Было слишком поздно, чтобы остановить эту инициативу. Шведка приняла решение. Она сказала что-то мужу, и тот покорно встал.

— Мы покроем все расходы на дорогу, — сказала она мне.

Я помахал рукой. На этом все и закончилось для сопливого мальчиша, какой-то момент шанс на лучшую жизнь покружил вокруг него, а затем исчез, так и не попрощавшись. Сестра со шведской парой направились к выходу. Шведка шла медленно. Она остановилась у двери, обернулась назад и, держась за ручку двери, о чем-то призадумалась. В центре комнаты мальчик катал машинку взад и вперед, имитируя звук сирены. Склонив голову, она понаблюдала за ним еще мгновение. Сестра с нетерпением ожидала ее уже снаружи. Женщина в последний раз взглянула на мальчика и, покачав головой в знак осознания своего предназначения, закрыла за собой дверь.

— Пройдемте в мой кабинет, родители теперь могут подписать контракт по усыновлению. Скажи это им, — обратился ко мне Опанчина.

Еще одна сестра собирала игрушки с пола и складывала их в картонную коробку. Она взяла у сопливого мальчика игрушечную машинку. Он не возражал, он всего лишь на какой-то момент открыл пошире свой рот. Шепот и хихиканье доносились из коридора. Это были социальные работники. «Большие надежды на обед, да и только», — подумал я.

— А, тебе, Богдан, с нами идти нельзя. Ты должен присутствовать на совещании с председателем, — сказал Опанчина, стоя в дверях. — Не заставляй его ждать.

Он быстро посмотрел на свои часы, а затем на меня, как на приговоренного к смертной казни, которому осталось жить каких-то тридцать минут. Я ничего не сказал в ответ, развернулся, подошел к окну и выглянул наружу — теплый ветерок играл на пыльной главной улице. Мое горло было напряжено, так что я едва мог проглотить слюну. «Я не создан ни для этой работы, ни для жизни с этими людьми», — подумал я. Это было далеко не то, чего я хотел. Психология, психотерапия, отдавать детей на усыновление... обеды на охотничьей ферме. Покрасневшие лица от вина, жареного мяса и тостов за счастье усыновленных детей. Я решил задержаться в комнате, пока все не уйдут, а затем упаковать вещи и ехать на автобусе до Белграда. Внезапно перед глазами возник образа моего отца. Я расскажу ему, что представляет собой это гнилое местечко с его не менее разложившимися морально обитателями, и мне будет все равно, что он на это скажет. Я много раз выслушивал его мнение. А самому председателю муниципалитета все-таки придется подождать меня какое-то время.

В этот же самый момент кто-то дернул меня за футболку, мне показалось, что это была Боранка. Обычно этот человек начинал закатывать проповеди по поводу того, что мне нужно стать зрелым, принять реальность и контролировать себя в те моменты, когда Старик унижал меня. Я не хотел поворачиваться, но вновь почувствовал, как меня нетерпеливо, но уже решительно потянули за футболку. Я обернулся и уже вот-вот хотел сказать сквозь сжатые зубы, чтобы меня оставили в покое, как тут же увидел, что это была не Боранка, а тот самый сопливый мальчик. Он тянул за футболку обеими руками. Он стоял прямо передо мной и, отклонив голову назад, мог меня хорошо разглядеть.

— Сэр, — промолвил он обеспокоенно, что было видно по его лицу, — когда моя мама придет и заберет меня?

Я молчал, мое горло сжалось до предела. Одной из частей моей жизни наступил конец. Больше никогда в жизни я не буду пытаться жить так, как живет большинство людей. У каждого есть свой путь в жизни. Кто это сказал? Ницше? На земле есть одна дорога, по которой можешь идти только ты, не спрашивай, куда она приведет тебя, просто следуй по ней. Я должен был отыскать причину, почему у сопливого мальчика складывалась такая мрачная судьба, из-за которой у меня сжималось горло, а желудок закручивался в узел. Но перед своим уходом я должен был встретиться лицом к лицу со Стариком. Я не мог сбежать и предать этого бедного мальчика и остальных сирот. Мое отношение к этой старой скотине придаст детям сил. Они им понадобятся, когда в своей жизни сами столкнутся с дурными людьми.

– 2 –

Здание муниципалитета было самым изящным во всей Станисте. До войны оно принадлежало старинной купеческой семье Добранскисов. Толщина стен здания доходила почти до метра, и в знойные дни оно было прекрасным местом, чтобы укрываться от жары. Перед главным входом росли липы с широкими кронами, подстриженная лужайка была усажена маленькими растениями, что придавало ей некую изящность. Открыв входную дверь из темного коричневого дерева, я вошел внутрь. Пол был устлан старинным дубовым паркетом. Ковровая дорожка в центре зала вела прямиком к кабинету председателя. Перед его кабинетом располагалась секретарская комната, в которой я и задержался на какое-то время. Через стекло виднелась огромная кафельная печь, рядом с которой, на стене, висели рога оленя. Внимательно рассмотрев керамику, я принялся считать ответвления на рогах оленя.

В тот же самый момент я вспомнил сон, который мне привиделся прошлой ночью. Внезапно передо мной, словно из темных вод, возникли образы из сна. Сам сон был приятен, но в нем таились свои опасности, как это происходит в мифах, где одна из действующих сил несет скрытую угрозу. В нем я шел по мосту над бездонной пропастью и вдруг, на противоположной части моста, увидел свет... Какой-то пронзительный голос все время произносил мое имя. «Ни к чему откладывать», — подумал я. Глубоко вздохнув, постучал в дверь и вошел, не дожидаясь ответа.

На меня уставился Старик, сидящий за столом, покрытым зеленой тканью. Справа от него сидел секретарь муниципалитета и с выражением полного внимания на лице слушал его. Слева, скрестив ноги и раскинувшись в кожаном кресле, сидел издатель газеты «Бачка» Марко Меденица, колонист из Лики, которого я знал не очень хорошо. Секретарь, дама с пышными формами, стояла рядом с журналистом и держала какие-то папки с бумагами. Старик, закинув голову, направил свои крошечные свинячьи глазки в мою сторону и, изображая удивление, произнес наигранным добродушным голосом:

— Ага, а вот и мой чемпион пожаловал. Наконец-то выпал шанс встретиться с тобой...

— День добрый. — Я не собирался позволять ему как-то задеть меня, я был уверен в себе, как никогда раньше. Также я намеревался сообщить ему о своем увольнении по окончании нашего разговора.

— Мы вот так еще ни разу и не пересекались, — сказал он с насмешкой. Он посмотрел сначала на секретаря, а потом на Меденицу. — Я видел, как ты разгуливаешь в белых носочках по нашим грязным улочкам, что не удивительно для такого джентльмена из Белграда.

— Пожалуйста, скажите мне, чего вы хотите. Вы же не пригласили меня сюда для того, чтобы восхищаться моими белыми носками.

— Да вы только поглядите на него, — произнес он и кивнул три раза, якобы в знак одобрения. А затем, скосив глаза, принялся внимательно рассматривать меня. — Дело вот в чем, молодой человек. Вы неважно справляетесь с вашей работой.

После некоторого замешательства я спросил:

— А чем именно вы недовольны?

— Да всем, что ты тут творишь, белгардский пижон. Ты занимаешься не тем, за что я тебе плачу.

— Но у директора не было никаких возражений по поводу моей работы.

— У Опачины? Так он еще больший болван, чем ты сам.

Я не решался признаться ему в своем увольнении, и что он сам был самым круглым болваном на свете, но разговор был еще не окончен. Я засунул руки в карманы и продолжил слушать начальский разнос.

— Вот в чем дело, — начал он, делая акцент на каждом слове, — наш бухгалтер жалуется на то, что огромное количество денег уходит на социальные патронажные работы. Если мы так и дальше будем ввязываться в эти бесперспективные дела и платить им за предоставленную поддержку в центрах, то станем такими же банкротами, как и они. Ты понимаешь это? Твоя работа — отстаивать интересы муниципалитета, а не растрачивать деньги наших сотрудников.

— Но эти несчастные люди имеют право на социальную помощь.

— Наше социалистическое государство позаботится о них, не читай мне тут нотации по поводу того, какие у кого есть права. Не только мой муниципалитет несет ответственность за них. Ты превратил его в какую-то корову, которую беспощадно доят эти социальные паразиты. Тебе же сказали, что нужно делать, а ты продолжаешь строить из себя дебила. Может, ты и есть дебил? — И после этой фразы, с улыбкой на лице, он посмотрел на сидевших в кабинете людей, а затем снова уставился на меня. — Говорят, что у тебя даже есть диплом? Так он гроша ломаного не стоит, если ты не знаешь, как справляться с работой, за которую тебе платят. А теперь слушай внимательно. Лет Стева из Центра обучит тебя, как обращаться с этими социальными паразитами. Понимаешь, о чем я?

Я безмолвно ждал момента, когда он выпустит всю свою тяжелую артиллерию. Он несколько раз моргнул, затем посмотрел еще раз на каждого в комнате и сказал:

— Итак, что же у нас тут за людишки? Его отцу, небось, пришлось продать несколько коров, чтобы воспитать такого быка-тугодума.

В этот же момент Меденица притворно усмехнулся, а секретарша уставилась в пол.

— На этом наш разговор окончен? — спросил я, тяжело дыша.

— Как это понять, наш разговор? — угрожающе переспросил Старик. — Он будет окончен тогда, когда я скажу об этом! — После чего он почесал подбородок и снова скосил глаза. — Итак, у тебя есть дипло-о-о-о-м. И вот что ты можешь сделать с ним...

И, самоуверенно кивнув пару раз, продолжил:

— Здесь у меня на работе ты можешь подтереть им свою задницу!

Я ждал этих слов и надеялся, что после них я смогу в таком же холодном тоне продолжать с ним разговаривать. Но я не смог. Кровь ударила мне в голову, все тело наполнилось жаром, и на ладонях начал выступать пот. Я сделал глубокий вдох, наполнив мои легкие до предела, и дрожащим голосом произнес:

— У меня, по крайней мере, есть чем подтирать задницу — университетским дипломом. Что до вас, то вы можете подтирать свою задницу только пальцем, тем самым пальцем, которым вы подписываете документы!

От этой фразы голова Старика аж опрокинулась назад, губы Меденицы скривились, а широко раскрывшиеся глаза секретарши на секунду уставились на меня, а затем снова в пол. Я не дал ему никакого шанса ответить. Развернувшись, я вышел из кабинета и захлопнул за собой дверь, которая закрылась навсегда на этом периоде моей жизни.

– 3 –

В маленьком городе новости разлетаются с бешеной скоростью. На следующее утро я уже ясно понимал, что точно ухожу с этой работы, и что слухи по поводу моей стычки со Стариком обрастали деталями и вызывали все большее напряжение. В то время, пока я укладывал книжки в чемодан, Джука, владелец квартиры, которую я снимал, позволил Боранке пройти ко мне.

— Я все слышала, — сказала она, — сейчас все шушукаются по поводу того, как ты умудрился плюнуть ему прямо в лицо. Жаль, конечно, что ты уходишь, но в то же время я чувствую некоторое удовлетворение. Эта старая скотина заслуживает такого обращения. Не хочешь кофейку?

— Конечно.

Но само кофе Джуки было явно настроено против меня, оно никак не хотело лезть мне в горло. Я хотел как можно скорее сесть в автобус и, уже оглядываясь назад, посмотреть еще раз на пыльные дороги Станисты, здание муниципалитета, церковь, на все то окружение, где провел все это время. Мысль о том, что больше я никогда в жизни не приеду сюда, помогла мне окончательно принять это решение.

— Знаешь, Боранка, давай разминемся здесь, иначе будет не очень хорошо, если эти подхалимы увидят нас на улице вместе.

Она улыбнулась в знак благодарности. Я уберег ее от больших неприятностей, она никак не решалась попросить меня остаться пока внутри здания. Она была одной из тех, с кем ты можешь болтать часами без какого-либо признака на усталость. Мужчины полагались на нее, жаловались ей на своих жен и подруг, но никто из них не воспринимал ее как женщину. Плоская фигура, высокий лоб, так и искрящийся интеллектом, — с таким комплектом ей было трудно найти партнера в жизни.

— Можно я тебя обниму? — тихонько спросила она.

— Конечно. Только смотри, чтобы мои бунтарские идеи не заразили тебя!

Она поцеловала меня в обе щеки. Я почувствовал запах ее свежевымытых волос, тепло ее гладких щечек. Как жаль, что эта девушка неоднократно будет проигрывать глупышкам с пышным бюстом и крохотными мозгами. Такова жизнь.

Около остановки, где было всего четыре платформы, я купил «Политику» в одном из газетных киосков. Забирая деньги, продавец дружелюбно улыбнулся мне в ответ. Он тоже узнал про стычку со Стариком? Успев только посмотреть на заглавную страницу, я услышал голос:

— Доктор, доктор!

Женщина лет тридцати пяти, с симметричными чертами лица и серыми глазами, шла мне навстречу. Нельзя сказать, что цвет ее лица был свеж, но в то же время не было видно и следов макияжа, ее волосы цвета пшеницы были убраны в пучок. В Станисте бесполезно говорить, что ты не являешься врачом. Если в своей работе ты использовал какую угодно терапию, то это было свидетельством твоей принадлежности к врачебной братии. Она протянула мне руку и выдала на одном дыхании:

— Как только мы услышали, что вы уезжаете, я сразу же отправилась к вам домой... Мой отец хочет поблагодарить вас. Пожалуйста, задержитесь на чуть-чуть. Вы помните меня? Я Милана.

Она меня хотела поблагодарить? И тут я вспомнил. У нее была умственно отсталая сестра лет тридцати, с длинными тонкими руками, покрытыми темными волосами, с вогнутым лбом и выпирающей челюстью, как у неандертальца. Три месяца назад она привела сестру в мой кабинет и, стоя у двери и держа ее за руку, попросила меня кое о чем: «Я прошу вас об одном большом одолжении. Только вы можете мне помочь».

Ее умственно отсталая сестра дернула ей руку, затем что-то неясно простонала и, склонившись над моим столом, взяла меня за голову своими волосатыми руками и поцеловала меня несколько раз пухлыми губами, из которых сочилась слюна.

— Пожалуйста, пожалуйста, не расстраивайтесь, — поспешно пробормотала Милана, пытаясь оттащить сестру от меня. — Кая всего лишь хочет таким образом показать вам свою любовь. — Она обошла стол и вытерла платком слюну с моего лба и щек. Она снова взяла Каю за руку и посадила ее на стул рядом с собой.

— Знаете, она была в центре для умственно неполноценных людей, здесь, в Станисте. Все было хорошо: мы знали людей, присматривающих за ней, да и сами постоянно навещали ее. Затем центр закрыли, ну вы, наверное, знаете об этом, и ее перевели в Врбас. Это было просто ужасное место. — Она говорила с таким выражением лица, будто попробовала что-то отвратительное на вкус. — Некоторые агрессивные больные просто избивали ее...

— Я не понимаю, как я могу здесь помочь. — Я все еще ощущал слюну Каи у себя на лице. И не решался убрать ее, пока она смотрела на меня.

— Вы можете, доктор, вы можете помочь! От вас было бы достаточно написать на бумаге свою точку зрения, где бы говорилось, что Кае требуется домашний уход. Пожалуйста. Мы бы получили финансовую помощь, и она могла бы остаться с нами. Из нас шестерых в семье работает только отец. Мои сестры и я позаботимся о ней. — Она говорила очень быстро, будто боялась, что я вот-вот уйду из кабинета. — Вы сами видели, как она подошла к вам. Отец сказал, что доктор может помочь нам оставить ее дома. Кая возлагает все свои надежды только на вас.

После некоторого замешательства я все же изложил свои заключения на бумаге. Я чуть приукрасил информацию по поводу уровня ее умственного развития и настоял на том, чтобы ей оказывали уход дома... И теперь я должен был пойти к ним домой и выслушивать их слова благодарности.

— Извини, Милана, но я и вправду тороплюсь, — сказал я, — мой автобус подъедет с минуты на минуту.

— Но пожалуйста, — умоляюще говорила она. — Я не могу показаться отцу без вас. Мы слышали, что вы потеряли работу из-за того, что защищали таких людей... как наша Кая. Отец говорит, что вы единственный нормальный человек в этом центре. У всех остальных управляющих попросту нет сердца и души...

Отец семейства был у соседей, когда мы вошли в дом, и младший брат Миланы сразу же побежал за ним. Они усадили меня в старое кресло, предложили кофе и расселись вокруг.

— Не беспокойтесь, — промолвила Милана, — наш крестный отвезет вас до Белграда на своей машине, вы приедете туда раньше автобуса.

Поначалу я чувствовал некоторое напряжение в разговоре, но спустя некоторое время стал вести себя непринужденно.

— Народ в Станисте говорит, что в этом центре очень плохо обходятся с детьми, обделенными разумом от Бога, — заявила их мать, женщина с темным иссохшим лицом, на голове которой был повязан черный шарф. Ее внешность говорила об истощенности организма — она родила умственно неполноценную дочь и была вынуждена нести это бремя до самой смерти, но несла она его с великодушием бедняка, жертвуя каждую минуту своей жизни во имя своей дочери. Я уже собирался сказать, что это не так, но тут Милана нерешительным голосом произнесла:

— Говорят, что сотрудники из вашего центра отвозят эти несчастные души на автобусах в дальние города: Скопье, Сараево и так далее... Они дают им билет в один конец, и если эти бедные создания еще что-то в состоянии понимать, то сразу же говорят им, что кто-то на другом конце ждет их. Они дают им в руки буханку хлеба, кормят какими-то обещаниями и избавляются от них.

Такое происходило на самом деле. Секретарь муниципалитета настоял на такой процедуре, оправдывая ее тем, что другие муниципалитеты поступают точно таким же образом. Некоторых из тех, кого отправляли на автобусах, находили на нашей остановке в довольно измотанном состоянии. А некоторым таким образом удалось несколько раз побывать в Югославии. Люди в центре называли такую процедуру «туризмом для отсталых».

Я решил расстегнуть верхнюю пуговицу на рубашке, так как начал ощущать неприятное давление на горло. И в этот же момент задел локтем чашку с кофе, стоявшую на подлокотнике. Она полетела вниз и разбилась об пол. Это была старая керамическая чашка, вся поцарапанная изнутри от стольких лет мытья. Мне было неловко, я чувствовал себя болваном в этом скудном достатками доме.

— Простите, пожалуйста, — сказал я, — мне очень жаль... — Приятное чувство, которое было все время со мной, исчезло на какое-то мгновение.

— Ничего страшного, — сказала в ответ Милана, — не беспокойтесь, это пустяк.

— Я сварю еще кофе, — подхватила мать и поспешно отправилась к плите.

Младшая сестра в выцветших джинсах и бесцветной шерстяной вязаной кофточке быстро вытерла разлившийся кофе и даже улыбнулась мне. Взволнованная Кая начала что-то невнятно бормотать и подергивать руку сестры. В отличие от меня, члены семейства прекрасно понимали, что она пыталась сказать. Младшая сестра в джинсах что-то прошептала ей на ухо, показывая пальцем сначала на меня, а потом на дверь. Смеялись все за исключением матери, которая, покачав головой, сказала:

— Не пугайте бедняжку.

— Весна подшутила над Каей, — объяснила мне Милана, — она сказала, что когда вернется отец, то побьет вас за разбитую чашку. Только не злитесь, мы так иногда шутим над ней. Она как ребенок.

Вторую чашку с кофе я держал уже в руках. «Интересно, когда же придет отец», — думал я и заметил, что все еще обеспокоенная Кая села на старинный сундук, стоявший около двери, обхватив коленки своими худыми руками. В таких сундуках жители Бачки обычно хранили щепки для розжига. Она пристально смотрела на дверь, как собака, учуявшая возвращение хозяина. Я думал, что у нее не было ни чувств, ни разума, я думал, что она воспринимала окружающий ее мир инстинктивно. Но я ошибался, как и в те многие моменты, когда пытался выступать в роли эксперта в области человеческой души.

Послышался чей-то кашель, кто-то, скорее всего, пытался откашляться, и через мгновение в дверях показался крупный мужчина с выразительными усами. Рядом с ним стоял худощавый человек с орлиным носом, который, оглядев комнату, уставился на меня.

— А вот и отец! — воскликнула Милана, указывая пальцем на крупного мужчину. Отец с распростертыми объятьями направился в мою сторону, будто хотел обнять меня, но через мгновение к нему подбежала Кая и повисла у него на руках, издавая какие-то быстрые горловые звуки. Он остановился, удивленно посмотрел на нее, а потом на меня. В это время тон, с которым разговаривали сестры Каи с братом, больше не выражал веселья, в нем появилось некое сочувствие.

— Боже мой, как же она хороша, — обратилась ко мне Милана. Ее глаза заблестели, подбородок задрожал, словно она хотела заплакать. — Как же она признательна вам, как же она вас любит! Знаете, что только что она сказала отцу?

Я тихонько пожал плечами.

— Она сказала, что это она разбила чашку, и попросила отца не бить ее за этот проступок.

Прикрыв рот и подбородок рукой, она добавила:

— Таким способом она благодарит вас за то, что вы сделали для нее. Она многого не понимает, но она знает, что такое пожертвовать собой ради другого.

Мое горло сжалось.

— Мир стал бы лучше, если бы в нем проживало побольше таких добрых душ, как она, — признался я искренне. Пожилой человек обнял меня и прошептал мне на ухо кое-какие слова, которые мог слышать только я. Он извинялся за свое опоздание, так как искал надежного друга, который смог бы отвезти меня до Белграда. Кая прижала его руку к своей груди, в то время как Милана перевела свои заплаканные глаза с Каи на меня.

Все эти образы пробегали у меня перед глазами, когда я уже ехал в машине, за рулем которой сидел тот самый надежный друг. Я был признателен ему за то, что он почти всю дорогу молчал. Тягостное чувство обиды, появившееся после стычки с председателем, беспокойство по поводу встречи с отцом — все это вмиг прошло, как плохой сон, от которого я проснулся. Грудь и горло наполнились теплом, мелькавшие поля, желтые пожнивные остатки после сбора пшеницы выглядели еще ярче при свете утреннего солнца. Вы можете, конечно, подумать, что я здесь преувеличиваю, но готовность Каи пожертвовать собой ради меня была для меня сильнейшей поддержкой в минуты робости и разочарования, которые уже подступали ко мне. Мне не стыдно признаться, но в моей жизни было несколько человек, которые любили меня так же искренне, как эта интеллектуально неполноценная душа. И лишь двое мальчишек любили меня еще больше, чем она.

– 4 –

— Отец ждет тебя, он хочет поговорить с тобой за чашкой кофе, — послышался голос матери через полуоткрытую дверь. Она старалась вести себя обыденно, но я всегда чувствовал ее беспокойство в те моменты, когда надвигалось что-то серьезное. Прошлой ночью я поздно лег спать — была какая-то тяжесть в голове, да и во всем теле я ощущал какое-то непонятное напряжение. Отец едва ли мог пропустить такую возможность, чтобы не сравнить свое нравственное поведение с моей безответственностью.

Проснувшись, я какое-то время повалялся в постели и, предвкушая разговор с отцом и Лидией, попутно пересматривал свою жизнь. В ней были уже и длительные периоды противоречий, и внезапные скачки из одного состояния в совершенно противоположное, и кратковременный энтузиазм по поводу чего-то нового, и следующая за ним депрессия. Я искренне смотрел на эту жизнь, такую, какая она есть: не перед кем было оправдываться, не было никаких очевидцев. Я был мягок и учтив к низшим по положению людям: к уборщицам, прислуге, необразованным рабочим, и у меня постоянно возникали противоречия с опасными и властными людьми.

Я ценю правду превыше всего на белом свете, и в то же время я самым отвратительным образом обманывал Лидию. Я люблю людей всем своим сердцем и для некоторых из них сделал бы даже то, чего бы не сделал для самого себя. Несмотря на это, я уже ранил многих друзей своими резкими словами. Для чего я это говорю вам? Я должен был окончательно уяснить для себя, относился ли я к людям, причиняющим боль другим, или же я был тем, кто их любил, или же тем, кто высмеивал их, а может, я был тем, кто плакал во время просмотра фильма, где показывали сцену с ребенком, которого все бросили? Эти вопросы, как колючки, прижимали меня со всех сторон; желание разузнать, кем же я был, стало столь сильным, что мне казалось: я вот-вот разорвусь на части.

Отец сидел за кухонным столом, на котором была расстелена клетчатая красно-белая клеенка. С мрачным лицом он попивал кофе из чашки, которую держал в руке. Мать, чуть вытянув шею, сидела рядом с отцом и, крепко обнимая его, попутно осматривала кухню, будто впервые видела свои кастрюли и сковородки. Она смотрела куда угодно, только не на меня. Я сел напротив него, как в старые времена, когда отец мог гордиться своим примерным сыном перед соседями и коллегами по работе. Позади него стояла доставшаяся от матери в наследство креденца (шкафчик для посуды), в которой хранились аккуратно уложенные тарелки и чашки, не менявшие своего места на протяжении многих лет. Я был готов покинуть этот хорошо знакомый мне мир, не так давно придававший мне сил, но вдруг начавший вызывать одно лишь трепещущее раздражение.

— Ты даже не знаешь, что нужно поприветствовать всех с добрым утром, — начал отец, печально покачав головой.

— Если бы я поприветствовал тебя с добрым утром, ты бы поинтересовался, помыл ли я лицо, а затем бы снова заговорил про традицию, принятую среди всех людей, что, пока человек не вымоет лицо, он не будет никого приветствовать с добрым утром, и все в таком духе... Полно с меня, я слышал это тысячу раз.

После этого последовала короткая тишина. Что еще я мог ответить человеку, который был убежден в том, что он являлся образцом того, как нужно вести правильную жизнь? Разговор с ним был просто бессмысленным.

— Мать сказала, что ты ушел с работы... Это так?

— Конечно, это так.

— Для тебя это как само собой разумеющееся. Чего умный стыдится, тем глупый гордится. А чем же ты собираешься теперь заняться? Как же будет жить дальше, джентльмен?

— Не беспокойся, тебе не придется меня кормить.

— А я и не буду, — решительно ответил отец и поставил чашку с кофе на стол.

— Боги собирается в Швецию, он хочет там найти работу, — встряла мать, пытаясь как-то всех успокоить. Но до сих пор она так и не взглянула на меня. — Платят там довольно неплохо, кажется.

— Что за работа? — нахмурившись, спросил отец и искоса посмотрел на мать. Он становился все более озлобленным. Скорее всего, мать так ему и не сказала о моем намерении поехать в Швецию. А теперь он узнал об этом, и эта новость, как видно, начала крушить в пух и прах его запланированную речь. — Какая еще, к черту, Швеция? Как будто они там ждут не дождутся, пока приедет твой сын! Да там кого-то ждет полный провал. Там надо хорошо вкалывать, иначе останешься без средств к существованию.

— Говоришь так, как будто ты был в Швеции?! — Я положил на стол ладони, настолько потные, что они прилипали к клеенке. И когда я подумал о том, что этот человек спит с моей матерью, что он кряхтит и скачет на ней (эта мысль очень часто посещала меня в последнее время), то во мне пробудилось желание заорать во все горло.

Крошечные глаза отца, прячущиеся под толстыми стеклами очков, прищурились еще больше, а его рот превратился в одну тонкую линию. Казалось, что его седые волосы стали тоньше, а нос — больше. Он никогда не выезжал за пределы страны. Из Сребницы в Боснии он переехал в Тузлу и остался бы там жить до самой смерти, если бы не развязавшаяся война. Он бежал в Белград, где и обосновался. Вместо его историй о путешествиях я всегда слушал одну и ту же песню о том, как он собирался отправиться в Вену перед самой войной, но не смог, потому что не захотел оставлять мою беременную мать одну. И этот поступок, якобы, должен был создать впечатление того, что его преданность семье в итоге помешала ему достичь каких-то высот в карьере. Так обычно, на каком-либо из престольных праздников, после нескольких бокалов вина он медленно и любезно начинал рассказывать гостям о том, как его почитала и уважала вся семья, и какие давние купеческие традиции в семье были. В Стамбул мы посылали караваны с черносливом, а в Вену и Будапешт — древесину. Он также несколько раз все собирался отправиться в путешествие, да вот чувство долга перед семьей все время не давало ему осуществить намеченное.

— Ты знаешь прекрасно, почему я этого не делал! Нужно же было кому-то кормить и воспитывать младших братьев и сестер. Если бы я был таким, как ты, то они бы сейчас где-нибудь шлялись по округе в поисках пропитания. Но я — не ты, и на сегодняшний день из них вышли благородные и достопочтенные люди.

— И из Младена тоже?

В семье отца беспокоились только за одного человека, и им как раз был мой дядюшка Младен. Он так и не окончил школу, работал от случая к случаю, но с ним можно было проговорить по душам до самой ночи, да так, что от разговора не тянуло в сон. Вся семья перешептывалась по поводу его юношеских любовных приключений в Тузле и Сараево. Он привил мне интерес к йоге, а на мое семнадцатилетие подарил книгу по оккультизму. Это был «Личный магнетизм» Эбби Нолза. Эта наивно написанная книга взбудоражила воображение и оставила свой след в моей памяти.

— Ты думаешь, что отыскал хороший пример для подражания? Ты хочешь закончить так же, как и он? Чего же ты реально хочешь от жизни?

— Я не знаю, но я знаю, чего я не хочу. Ты когда-нибудь смотрел на свою жизнь под другим углом? Меня тошнит от этого! — По моему телу пронесся жар, и я начал говорить еще быстрее. — Вместо настоящих ценностей навязываются какие-то обманчивые и фальшивые... Все люди, которых ты ценишь, не лучше тряпичных кукол. Они нацелены только на то, чтобы беззаботно и бесцельно провести свою жизнь. Их жилье, брак — вся их жизнь похожа на комнату ожидания какого-то лучшего завтра, которое никак не наступает. Кроме как еды, питья да пустого социального признания им больше ничего не нужно.

Я только хотел сказать отцу, что среди всей семьи только у Младена было что-то внутри, что могло побудить человека к мыслям, как он прервал меня своим вопросом о том, чего я хочу в жизни, несмотря на то, что уже со школьной скамьи я пристально размышлял над ним. Кто я такой, откуда я, какова цель в моей жизни, зачем я здесь?.. Да, а теперь попробуйте объяснить это человеку, который тратит свою жизнь на то, чтобы рассказать всем, какой он умный, как он убежал со всей семьей из Боснии, и как он спас наши головы. Он один из тех, кто думает только об уходе на пенсию, кто пытается убедить всех остальных, что его семья состояла из честных и благородных людей, и что они посылали караваны с черносливом в Стамбул. Он не был в состоянии понять столь многих вещей. Он горбатился, его правое плечо было явно ниже левого, ослабленные мышцы живота уже были не в силах сдерживать его растущее пузо, и при всем при этом он верил, что моей матери дико повезло, что она вышла за него замуж.

— Ты не знаешь, чего ты хочешь?! Позволь-ка мне кое-что сказать тебе, сынок. Все дети плачут, когда они появляются на этом свете, но не ты, ты просто выл, сопротивлялся, отбивался ото всех, как никто другой, и до сих пор ведешь себя так же! Чем же я так насолил Богу, что он мне подарил такого сына, как ты? — заговорил он голосом жертвы, и в тот же самый момент его глаза, спрятанные под толстым стеклом очков, озарил пронырливый луч света. — Ну, скажи же мне, пусть я не такой образованный, как ты, но сколько лет тебе понадобится на то, чтобы выяснить, чего же ты все-таки хочешь?