Война. Осень 1096 года

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Война. Осень 1096 года

Отряд графа де Парси остановился лагерем у стен Сен-Пуана, когда день уже клонился к закату. К городу со всех сторон стекались люди, скрипели телеги, мычала скотина. Отдельные группы людей несли знамёна с вышитыми на них уродливыми физиономиями.

— Похоже, тут празднуют что-то, — сказал граф. — Мессиры, мы должны хорошенько отдохнуть в Сен-Пуане.

Де Парси решительно пустил своего коня рысью, направляясь к городским воротам. Бароны последовали за ним. Мост надо рвом был чуть приподнят, чтобы не допустить проезда каких бы то ни было повозок. Стоявший на его краю стражник с алебардой властным жестом остановил важную кавалькаду.

— Сегодня в город можно только пешком! — сочным басом сообщил он.

— Пешком?! — оторопел граф. — Да ведомо ли тебе, кто перед тобой?

Стражник виновато пожал плечами. Сзади к нему подошло ещё несколько дозорных.

— Пусть ваша милость не изволит гневаться, потому как сегодня у нас благородные господа наравне с простым народом! — задорно выкрикнул кто-то их стражников.

— Его светлость граф Робер де Парси не должен идти пешком, — подал голос один из баронов, выезжая вперёд.

Стражники с пониманием кивнули, но развели руками. Они даже не посмотрели на красочные знамёна с родовыми гербами, плескавшимися над головами знатных особ.

— Да будет известно вашей светлости, что сегодня в Сен-Пуане проходит маскарад! — торжественно доложил кто-то из стражников. Всем заправляет аббат Монтьё!

— Аббат Монтьё? — удивился стоявший рядом с графом епископ. — Никогда не слышал о нём.

— Ха-ха-ха! — добродушно рассмеялись стражники.

Из-за городских стен доносились звуки флейт, стук барабанов и бубнов, звон колокольчиков, шум трещоток. Мимо всадников, бесцеремонно расталкивая их коней, пробежали, приплясывая и звеня бубенцами, люди в масках — женщины и мужчины.

— Кто такой аббат Монтьё? — спросил граф, заметно раздражаясь столь негостеприимным приёмом.

— Самый известный здешний шут, возглавляющий Весёлую Шайку, — ответил ближайший стражник.

— Что за Весёлая Шайка такая?

— Да вы ничего не знаете, судари! Видать, вы никогда не бывали в наших краях. Согласно закону Сен-Пуана, раз в году город переходит во власть шутов. Шуты становятся главными у нас. Они могут судить даже вас, мессиры, если узнают, что за вами водится какой-нибудь грешок. А за кем из господ нет грехов? Так что можете войти в ворота, если не боитесь быть приговорёнными к повешению или четвертованию.

— Что за чушь! — возмутился де Парси.

— Можете нацепить маску, чтобы никто не узнал вас, господа, — предложил стражник.

— Возвращаемся в лагерь! — прорычал граф. — Никто ещё не позволял себе ничего подобного!

Он злобно пришпорил коня и помчался к белеющим палаткам своего обоза. Свита, гремя копытами, поскакала за ним.

Только Ван Хель спрыгнул со своего коня.

— Кто может присмотреть за ним, приятель? — спросил он у стражника, поглаживая коня по шее.

— Если вернётесь до захода солнца, то я пригляжу за вашим красавцем. Позже нас сменят.

— Я успею, — заверил Ван Хель. — За усердие получишь звонкую монету.

Он спокойно перешёл мост и вошёл в ворота, тут же погрузившись в карнавальный шум.

— Значит, у вас тут маскарад? — заговорил он с хозяином хлебной лавки.

— Да, аббат Монтьё готовится к судилищу. Вот уж позабавимся. Наступает самое интересное время. Поглядим, какое из шутовских объединений победит на состязаниях.

— У вас что, шуты имеют свои объединения? — удивился Ван Хель.

— Да, братства шутов.

— Никогда не слышал про такие, — признался Ван Хель.

— В нашем городе, — принялся растолковывать лавочник, — шуты объединяются в корпорации, как и ремесленники. Ты же знаешь, что всякая деятельность должна быть упорядочена.

— Не понимаю, зачем им объединяться в какие-то группы.

— Потому что высказывание собственного мнения может происходить только в рамках профессиональных союзов. Таковы строгие правила нашего города.

— А если я пожелаю выразить собственное недовольство чем-то, неужто мне посмеют заткнуть рот? — не поверил Хель.

— Видать, ты приехал издалека, коли задаёшь такие вопросы, сударь… Что ж, отвечу тебе, раз ты хочешь знать. Да, ты можешь сказать всё, что ты думаешь, но не на общественных собраниях. В собрании и на площади право голоса принадлежит только представителю профессионального объединения, будь то сапожник, ткач, цирюльник — любой. Шуты, если им угодно смеяться и показывать фокусы в одиночку, имеют на это право. Однако ни один из них не посмеет высмеять никого из наших градоначальников и тем более потребовать от них держать ответ перед простыми людьми. Но в маскарадную неделю аббат Монтьё не только позволяет себе всякие шалости со своими шутами, но и устраивает трибунал, где вершит суд над господами… Некоторых он приговаривает к тюремному заключению, некоторых — к обезглавливанию или к повешению. Народ ликует и хохочет.

— И что? Казнят? — удивился Ван Хель.

— Нет. Это ведь шутка. Кто же позволит нам отрубить голову барону, опозорившему крестьянскую девушку? Но всё-таки в глазах простых людей — это своего рода правосудие, пусть шуточное, но всё-таки правосудие. Аббат высмеивает всех.

— Забавно у вас.

— Некоторые мессиры, зная за собой немало грехов, стараются покинуть город на эти дни, но большинство всё же остаётся, потому как много всякого развлеченья у нас в маскарадную неделю.

— Да уж…

— Знаете, сударь, к нам даже Тюрлюпены[32] из Парижа приезжают, чтобы показать своё умение зубоскалить. Правда, за право надевать маску в такие дни следует заплатить в городскую казну. Но разве кто-нибудь против? Столько подлинного веселья! Какие возможности посмеяться в глаза над ненавистными господами… Гляньте, а вот и аббат Монтьё!

На площадь вкатила повозка, на которой стоял мужчина в митре, с крестом на груди, в чёрной длинноносой маске, закрывающей верхнюю половину лица. Он сыпал направо и налево злыми шутками, декламировал сатирические стихи, хохотал и, неистово извиваясь всем телом, был похож на безумца, нуждавшегося в том, чтобы его связали сию же минуту. Толпа отвечала «аббату» дружным рёвом, воодушевляя его на новые шутки.

Из городской магистратуры шли, облачённые в свои лучшие одежды, чиновники, а вокруг них плясали, бешено задирая ноги и вертя руками, вертлявые человечки с размалёванными лицами и в разноцветных клоунских колпаках. Магистраты широко улыбались плясунам, из всех сил стараясь выглядеть добродушными и раскованными, хотя им было не по себе — боялись колкостей господина Монтьё. Они с поклоном остановились перед шутом, и длинноносая маска устрашающе кивнула. Ван Хель не слышал, о чём они беседовали, но вскоре магистраты удовлетворённо засеменили обратно.

За пару часов, проведённых на маскараде, Хель успел убедиться в том, что шутники из Шайки аббата Монтьё выставляли в смешном виде всех подряд, а не только дворянство и духовенство, доставалось и простым горожанам. Тут и там на площадях на деревянные помосты взбирались облачённые в маски «следователи» и рассказывали собравшейся толпе о скандалах, злоупотреблениях, воровстве и глупостях, имевших место за последний год. «Следователям» можно было передать любые материалы и жалобы. Хель обратил внимание и на то, что каждый «следователь» занимался своими вопросами: один высмеивал глупость, другой — жадность, третий — зависть, четвёртый — супружеские раздоры и так далее. Из-за этого толпа собиралась по интересам и живо обсуждала всё, что слышала.

Когда стало смеркаться, Хель вернулся к воротам, чтобы забрать у стражника своего коня. Он едва успел сесть в седло, как кто-то из стоявших у ворот указал рукой вдаль.

— Что за толпа, братцы?

На горизонте густо темнела человеческая масса, ощетинившаяся копьями и вилами.

— Поднимайте мост! — скомандовал командир стражников.

Хель тут же поскакал в лагерь Робера де Парси.

— Милорды! — крикнул он, осадив коня возле шатра графа. — Похоже, назревает заварушка. Сюда идёт вооружённый отряд.

— Что у них на знамёнах? — вышел из шатра барон де Белен.

— Я видел только кресты.

— Кресты? Уж не рыцари ли крестового похода?

— Всё может быть, мессир, — ответил Ван Хель. — Я разглядел копья и вилы.

— Вилы? Нет, это не рыцари.

— А гербы? Какие гербы?

— Никаких, мессир.

— Сюда едут не благородные воины, а вонючие мужики?! — Лицо графа тут же налилось воинственной свирепостью. — Может, какие-нибудь бунтари? Судари, возьмёмся же за оружие! Разгоним их, как бездомных псов!

Рыцари поспешно разошлись по палаткам, созывая своих оруженосцев.

Пока они облачались в доспехи, Хель внимательно смотрел на катившуюся, как чёрная волна, вооружённую толпу человек в пятьсот. Это была именно толпа, а не организованная сила. Люди были одеты кто как, никакого даже отдалённого подобия формы не наблюдалось; единственное, что было общим в их одежде, это нашитый на грудь белый или красный крест. Многие несли копья, некоторые держали щиты, большинство же вооружилось вилами. Они нестройно завывали какую-то похабную песню. Несколько красных, белых, синих кусков материи, неаккуратно привязанных к кривым жердям, плескались на ветру, красуясь нашитыми на них крестами. С первого взгляда было ясно, что это не солдаты, а просто сброд, во главе которого ехал на исхудавшем муле монах, угрожающе выставив перед собой деревянное распятие.

— Хлеба! — закричал монах, остановившись перед раскинувшийся около городской стены деревней. — Именем Господа нашего Иисуса Христа приказываю вам накормить святую армию! — Поскольку никто не ответил ему, так как хозяева ушли на карнавал, монах обернулся к своим крестоносцам и, величественно взмахнув распятием, выкрикнул: — Братья мои во Христе! Кормитесь всем, что вы найдёте! Набирайтесь сил перед дальней дорогой! Да отпустятся вам ваши грехи, ибо дело ваше свято!

На крепостной стене Сен-Пуана обеспокоено замелькали фигурки. Горожане остановили праздник, услышав о приближении непонятного отряда. Многие поднялись на стену и с тревогой следили за передвижениями людей с крестами на груди, не понимая, что происходит. Когда же тёмная толпа захлестнула ближайшие деревенские дома и послышалось визжание попавших под нож свиней и коров, люди поняли, что началось разграбление. Народ на крепостной стене заметался, все бурно жестикулировали, кричали.

— Отворяйте ворота! — ревели толпившиеся перед поднятым мостом мужики, остервенело размахивая вилами над головами. — Именем Господа нашего Иисуса Христа! Впустите нас по-доброму, не то мы заставим вас. Нам нужен хлеб! Нам нужны женщины!

Соломенная крыша одного из деревенских домов задымилась и вспыхнула.

— Боже, они всё сожгут! — донеслось со стены.

Когда загорелся второй дом, стражники на смотровой башне засуетились. Послышался лязг шестерёнок, и мост медленно стал опускаться. Стоявшая снаружи толпа одобрительно заревела и приготовилась уже прыгнуть на мост, едва он опустится достаточно низко, но им навстречу вылетели, тяжело ударяя копытами, кони с сидевшими на них рыцарями. Отряд сверкал шлемами и обнажёнными мечами. Всадников насчитывалось не более тридцати, но они умело оттеснили толпу, нанося удары направо и налево. С крепостной стены донёсся рёв труб.

— Приказываю вам остановиться! — надсадно вопил монах, руководивший крестоносцами, подняв над головой распятие. — Во имя Гроба Господня, который мы призваны освободить, остановите избиение армии Христовой!

Рыцари заставили отступить толпу и выстроились в шеренгу.

— Сатанинские выродки! — исходя слюной, вопила толпа, выставив перед собой копья и вилы. — Будьте прокляты вы и ваши дети! Бесовские отродья!

Командир рыцарей взмахнул рукой.

— Убирайтесь прочь, бродяжье племя!

— А ты прогони нас! — послышалось в ответ. — Нас вон сколько, а вас что-то негусто!

Ван Хель с интересом наблюдал за происходящим. К нему подъехал де Белен.

— Ну что там? — спросил барон. — Мы уже почти готовы.

— Это всё-таки крестоносцы, только не рыцари, а самые отбросы. Но ведь на святую землю Палестины хотят попасть все, — сказал Хель. — Похоже, они грабят на своём пути всех подряд.

— Их уже остановили?

— Да, но не думаю, что этот сброд так легко откажется от своих намерений. Вглядитесь в их лица, милорд, они звереют с каждой минутой.

Барон повернул коня и вернулся к графу.

— Ваша светлость, вам не обязательно участвовать в схватке. Там всего лишь изголодавшиеся смерды.

Де Парси недовольно поморщился.

— Какая разница, кто там! Зря я разве нацеплял на себя всё это железо? Пусть не рыцари, а смерды! Я соскучился по крови! Дайте мне растоптать их!

Барон молча поклонился и перевёз взгляд на стоявшего в стороне Ван Хеля.

Протрубил рог, и отряд Робера де Парси, грозно ощетинившись копьями, выехал из лагеря. Могучие боевые лошади мчались, гремя спрятанными под красивыми попонами защитными щитками. Почти двести человек ринулось на растерявшееся крестоносное войско.

— Превратим же их в грязь! — призывал граф из-под опущенного забрала.

Монах с поднятым над головой распятием всё ещё продолжал кричать что-то, а его армия, увидев тяжеловооружённых рыцарей, бросилась наутёк. Лишь некоторые из крестоносцев, охваченные какой-то необъяснимой яростью, стояли на месте, выставив перед собой копья. Рыцари смяли их в считанные мгновения.

Де Парси остановился перед монахом и пророкотал из-под шлема:

— Кто позволил тебе нацепить на себя эту рясу, пёс?

— Именем Господа заклинаю тебя: опусти оружие! — И монах вцепился одной рукой в древко копья, стараясь отвести его от себя.

— Я верен своему правилу, пёс: никогда не останавливаться на половине пути! — надменно произнёс граф.

— Оставь в покое служителей креста, рыцарь! — Монах казался обезумевшим. — Властью, данной мне свыше, приказываю тебе отступить!

— Что?! — от негодования граф затрясся. — Ты смеешь приказывать мне?! Негодяй! Клянусь пресвятой девой, ты зашёл слишком далеко! Сдохни же, тварь, и пусть Всевышний позаботится о тебе на небесах, если ты дорог Ему!

Робер де Парси почти торжественно вонзил копьё в монашескую грудь.

Подоспевший к месту побоища епископ Бернард мрачно обвёл сощуренными глазами пространство, усеянное трупами.

— Ваша светлость слишком усердствует, — произнёс он. — Всё-таки это не язычники и не еретики. Они шли отвоёвывать Гроб Господень по призыву Папы.

— Мне нужно было выместить на ком-нибудь раздражение, — прогудел граф из-под забрала. — Надеюсь, ваше святейшество отпустит мне мои грехи.

Епископ поспешно перекрестил графа.

— Христос с вами, милорд.

Рыцари, приехавшие из крепости, остановились перед Робером де Парси.

— Позвольте выразить вам благодарность, граф. Вы оказали городу неоценимую услугу, — учтиво произнёс один из них, снимая шлем и встряхивая вспотевшей головой.

— Надеюсь, благодарные горожане позволят теперь мне и моим баронам въехать в ворота? — ворчливо сказал граф.

— Думаю, мы сможем решить этот вопрос положительно, несмотря на устоявшиеся правила карнавала.

— В таком случае, я буду ждать у себя в шатре, — ответил де Парси и повернул своего скакуна.

Под плещущимися на ветру знамёнами его отряд удалился.

Ван Хель не принимал участия в той схватке, он наблюдал за ней со стороны. Проезжая мимо него, де Парси придержал коня и спросил:

— Вам, сударь, показалось, что ваш меч не достоин замараться кровью черни?

— Я был абсолютно уверен, что ваша светлость справится с этой рванью в одиночку. Было достаточно одного вашего грозного вида, мессир.

Граф поднял забрало и хищными глазами впился в Хеля.

— Скоро к нам приедут с приглашением от магистратов, сударь. Не соизволите ли сопровождать меня в город? Сен-Пуан желает отблагодарить нас.

Хель поклонился.

Следом за отрядом графа он въехал в лагерь.

— Толстяк! Где ты? — позвал Хель. — Собирайся, у тебя есть возможность сытно поужинать.

Шарль боязливо высунулся из повозки.

— Война закончилась?

— По крайней мере, оружие сейчас не звенит.

— Это обнадёживает. Кажется, ты говорил про ужин?

— А разве у тебя не пропал от страха аппетит?

— Что ты, мой друг. Когда я нервничаю, голод одолевает меня с удвоенной силой… Похоже, надвигается дождь. — Шарль Толстяк указал глазами на закат. Солнце почти скрылось, а по небу тянулись плотные чёрные тучи. — Настроение природы вполне соответствует мрачной картине побоища. Как ты думаешь, эти бродяги, нагруженные копьями, вилами и ножами, не надумают вернуться сюда?

Ван Хель посмотрел в наползающую мглу.

Уже в полной темноте прискакали, держа в руках факелы, всадники с приглашением графу и его свите. А когда гости въехали в городские ворота, сверкнула первая молния. Последовавший за ней гром, перекатывался по небу, никак не желая смолкнуть. Затем молнии полоснули со всех сторон, и, едва гости вошли в зал, где накрывались столы, на улице хлынул дождь.

Зал освещался восковыми свечами в железных бра, вделанных в стены, и канделябрами, расставленными на столе. С потолка свисали две люстры в виде деревянных перекладин.

— Как славно, что мы не мокнем в наших походных шатрах, — потирая руки, поёжился Толстяк.

Он бесцеремонно потянул носом, учуяв запах жареной свинины.

Ван Хель оглядел помещение. У задней стены стояли дрессуары[33], на полках которых сияли золотом кубки и тарелки. Вдоль стен тянулись сундуки, служившие одновременно скамьями, поверх них лежали разноцветные подушки. Слуги разносили подносы с овощами и фруктами.

За столом шёл разговор о крестоносцах.

— До нас уже долетали слухи, — говорил мужчина преклонных лет, — что первыми в Иерусалим бросились простолюдины. Даже беглые рабы присоединяются к ним, украв где-нибудь белую мантию с красным крестом. А чего им бояться? Монахи охотно прячут этих мерзавцев, ибо сам Папа обещал отпущение любых грехов участникам крестового похода: чего ж теперь страшиться смердам, удравшим от господина?

— Тяжёлой руки господина! — рявкнул де Белен.

— Настоящей армии Христовой ещё нет, — насупившись, вступил в беседу высокий человек с измождённым лицом. — Кое-кто из рыцарей уже, конечно, пустился в путь, но в основном на юг идёт всякое отребье. Сегодня к стенам Сен-Пуана пришло несколько сотен голодных бродяг, а завтра-послезавтра здесь будут уже тысячи. Они растопчут всё на своём пути. Они получили хороший повод для грабежа. Сколько разбойников уже рыщет по окрестностям, называя себя крестоносцами! Вы слышали про альмогаваров?

— Нет, сударь, — покачал головой граф де Парси и жадно припал к серебряному кубку, украшенному полудрагоценными камнями. — Кто они?

— Здесь, на юге Франции, это самые ловкие и беспощадные разбойники. Этих людей кормит только их оружие. Они живут не в городах и деревнях, а в лесах и горах. Они ведут постоянную войну против сарацин, проникают в их землю на один или два дневных перехода, грабят, захватывают добычу, приводят с собой много пленников. Очень сильные, стремительные, подвижные люди, лёгкие на подъём и скорые на преследование.

— Почему никто из баронов не нанимает их для войны? — поинтересовался Ван Хель.

— Нанимают. Многие обращаются к альмогаварам за помощью, и они охотно продают своё умение убивать. Но когда они выходят из-под контроля военачальников, то превращаются в самую страшную разрушительную силу[34]. В прошлом году был уничтожен замок барона де Ла Роша, который нанял альмогаваров для своих нужд. Они отблагодарили его убийством всей его семьи и челяди. Так что на вашем пути могут встретиться не только буйные толпы смердов, но и профессиональные вояки.

— Нам вполне по силам дать им отпор, — самоуверенно заявил Робер де Парси. — А мой хронист, — граф указал рукой на Шарля Толстяка, — составит об этой битве чудесную историю. Он напишет десятки томов о моём походе!

Хозяин замка благосклонно посмотрел на Толстяка.

— Позвольте поднять бокал за тех, кто вписывает наши имена в историю! — негромко произнёс он. — Мне удалось собрать хорошую библиотеку, сударь. Хотите взглянуть на мои книги?

— Книги? Вы сказали, что у вас есть книги, мессир? — оживился Шарль.

— Он обожает книги, — засмеялся Робер де Парси. — Впрочем, куда больше он обожает жрать.

Хозяин похлопал в ладоши, и возле него появился слуга.

— Проводи этого господина в мою комнату и не мешай ему. Пусть он займёт себя книгами.

Шарль промокнул рукавом жир на губах и раскланялся.

Слуга провёл его сквозь просторную гардеробную, где вдоль стен стояли сундуки с бельём, летней и зимней одеждой и доспехами хозяина. Затем они остановились в небольшом кабинете. На этажерках поблёскивали толстые переплёты громоздких книг. Слуга оставил свечи и скрылся. За окнами шумел дождь.

Шарль доставал то одну, то другую книгу, с жадностью переворачивая страницы и вчитываясь в чернильные слова с такой пристальностью, будто каждая буква открывала для него дверь в иные миры. Ему хотелось заглянуть сразу во все эти двери, он потел от нетерпения, пыхтел, проговаривал некоторые строки вслух. Наконец он почувствовал себя обессиленным, погоня за содержанием сразу всех сочинений изнурила его. Толстяк откинулся на резную спинку высокого стула, поставил ноги на изящную лавочку для ног, накрытую мягкой подушкой, и закрыл глаза.

— Господи, какое счастье, что ты сотворил нам, грешным, возможность радоваться книгам! — пробормотал он.

Несколько минут он сидел, погрузившись в блаженство. Когда же открыл глаза, то увидел перед собой женщину за столом. Это было совсем иное помещение.

При свете тусклой лампы, внутри которой подрагивал жёлтый язычок пламени, она, торопливо окуная стальное перо в чернильницу, писала письмо, бормоча слова себе под нос. Она торопилась, словно боялась потерять мысль. И всё же, несмотря на спешку, писала аккуратно, точно, без исправлений, как будто кто-то невидимый нашёптывал слова ей на ухо. Шарль приблизился и через плечо женщины заглянул в бумагу. Он не знал языка, не узнавал букв, синим следом ложившихся на бумагу, но, к своему изумлению, обнаружил, что ему понятно всё написанное.

«Я всё время, всё время об этом думаю, и вот, наконец, решила написать Вам всю правду, ничего не скрывая. Я открою Вам весь свой внутренний мир: свою душу, своё сердце, свой ум — и будь что будет! Если Вы поймёте меня — слава Богу, значит, судьба благоволит мне; если же нет, если Вы рассердитесь, это меня глубоко опечалит и обеспокоит… Ты и дядя, по доброте души и родственному пожеланию, желаете два экземпляра моей книги. Первый том “Против положительной науки”, так сказать science exacte (точной науки), конечно, тебя будет интересовать в высшей степени. Но я боюсь за второй том — “Против теологии (богословия сиречь) и за Религию”. Я знаю, какой ты искренно религиозный человек. Какая у тебя святая, чистая вера; и вся надежда моя на то, что ты поймёшь, что не против религии, не против Христа направлена моя книга, а против гнусного лицемерия тех, кто во имя величайшего Сына Божия, с той самой минуты, как Он умер на кресте за всё человечество, и в особенности за греховных павших людей, за язычников, павших женщин и заблудшую братию, — режут, жгут, убивают во имя Его! Где правда? Где её искать? В трёх громадных христианских так называемых Церквях? В Англии, Германии и других протестантских странах насчитывается двести тридцать две секты, в Америке — сто семьдесят шесть сект. Всякая требует уважения и признания того, что её доктрины и догматы верные, а догматы соседа — враньё. “Где Истина, что она такое?” — спрашивал Пилат у Христа 1877 лет тому назад. Где она? — спрашиваю аз грешная. И нигде не нахожу я её, а всюду обман, подлог, зверства — печальное наследие Иудейской Библии, которое обременяет христиан и из-за которого половина христианского мира буквально задушила даже учения самого Христа. Пойми меня; я не говорю о нашем русском Православии. О нём в книге ни слова. Я раз и навсегда отказалась от попыток анализировать его, паче чаяния желаю сохранить хоть один уголок в сердце, куда бы не заползло сомнение, которое я отгоняю всеми силами. Православный народ искренен, его вера пусть будет слепая, неразумная, но эта вера ведёт к добру народ; и пусть наши батюшки — пьяницы и воры, подчас и дураки, да народная вера чиста и кроме добра ни к чему не может повести. Учитель признает это; Он говорит, что единственный народ в мире, у которого вера не спекуляция, — это православный народ. О высших наших классах — ну их к чёрту. Такие же лицемеры, как и всюду; не верят ни в Бога, ни в чёрта, понабрались нигилистических идей да и матерьялизируют всё на свете[35]…»

Толстяк попятился, споткнулся о лавочку для ног и опрокинулся. Рухнув на спину, он увлёк за собой тяжёлый стул и больно ушибся. Сидевшая за столом женщина даже не обернулась.

— Её здесь нет! Я тут один! — шёпотом объяснял себе Толстяк. — Это всё снится мне, я сплю, крепко сплю… Ничего этого не может быть!

Но он не убедил себя и, поднявшись, почти бегом кинулся прочь из кабинета.

— Не верят ни в Бога, ни в чёрта, — донёсся из кабинета хрипловатый женский голос.

Шарль быстрым шагом, путаясь в длинной своей монашеской одежде, шагал по коридору, испуганно оглядываясь. Затем он остановился, почувствовал слабость, ноги подкосились. Он тяжело оплыл на пол и стукнулся затылком о стену. Голова его безвольно свесилась на грудь.

Он не помнил, сколько просидел так, но когда пришёл в себя, то вокруг царила тишина. Только со стороны зала доносились звуки нехитрой музыки, звенели бубенцы, слышался пьяный смех. Шарль поднялся с трудом и, осеняя себя крестным знамением, поспешил вперевалку в полный людей и хорошо освещённый зал.

— Здесь живут призраки, — прошептал он на ухо Ван Хелю. — Я видел… И я хотел бы поскорее убраться из этого замка.

— Выпей вина, мой друг, — улыбнулся Хель.

Шарль не стал упираться и влил в себя подряд три кубка.

— Тебе, конечно, лучше? — спросил Хель. — А теперь возьми вон ту баранью ногу. И забудь о привидениях. Нам, простым людям, всё равно не понять, что это такое…

* * *

Отряд графа ещё не успел выехать из леса, как появились посланные вперёд дозорные, размахивая руками.

— Там опять крестоносцы! Опять толпа смердов!

— Опять эти босоногие дети свинопасов? — оскалился Робер де Парси. — Они что, у нас на пути?

— Они осаждают замок, ваша светлость!

— Впереди есть замок?

— Манора[36], милорд. Похоже, они хотят подпалить её.

— К оружию! — крикнул де Парси. — Нет времени облачаться в доспехи, мессиры!

Они ринулись вперёд и увидели впереди двухэтажный каменный дом, обнесённый рвом. Вокруг бушевала толпа. В тусклых солнечных лучах вспыхивали топоры, ножи, копья и вилы. По всему полю перед манорой лежало с десяток трупов, на которых была видна кольчуга. Несколько человек в монашеских одеждах возились возле костра, поджигая длинные палки, обмотанные тряпками, — судя по всему, намеревались метать их в окна маноры.

Осаждавшие не ждали удара сзади. Оглушённые своими криками, они даже не услышали топота коней и только тогда поняли, что происходит, когда первые два десятка их товарищей рухнули на землю, обливаясь кровью. Рыцари не знали пощады.

— Уничтожьте этих собак! Растопчите их всех до единого! — выпучив глаза, ревел де Парси.

В считанные минуты всё было кончено.

— Слава пречистой Деве! Вы опять одержали лёгкую победу, граф! — воскликнул епископ, разглядывая корчившихся на земле разбойников.

Из ворот маноры выехал рыцарь. Он не был закрыт доспехами, только стёганая поддёвка, порванная на груди и пропитавшаяся кровью, была на нём.

— Наш господин барон Оливье де Эно выражает вам глубочайшую благодарность! — учтиво поклонившись, произнёс он. Он был смертельно бледен, рана отняла у него немало сил. Но он держался прямо.

— Значит, эта манора принадлежит мессиру де Эно?

— Именно так, ваша светлость, — ответил рыцарь. — Мой господин нижайше просит вас не отказать ему в гостеприимстве. Сам он, увы, получил ранение в ногу и не в состоянии выйти вам навстречу.

— Что ж, мы с удовольствием примем его приглашение.

— К сожалению, весь дом пропах гарью, — рыцарь мотнул головой в сторону сожжённых крестьянских хижин, — поэтому застолье не получится изысканным. От имени моего господина я заранее приношу извинения вашей светлости.

— Война придаёт всему свой запах, — ответил де Парси и мрачно улыбнулся.

— Это даже не война, — печально отозвался рыцарь. — Сброд безумных мерзавцев схватился за вилы. Смерды…

— Приходится констатировать, что и чернь может стать грозной силой, — включился в разговор барон де Белен. — Не подоспей мы, вскоре здесь горели бы не только деревенские дома, но и ваше укрытие.

— Да, натиск был ужасен.

— Мы видели такое же нашествие у стен Сен-Пуана.

— Не понимаю, откуда они взялись, — вздохнул рыцарь. — У многих на груди нашиты кресты.

— Крестоносцы. Начало великого похода в Иерусалим. Папа призвал всех, а первыми, как водится, откликаются те, у кого ничего нет. Эту мразь ничто не удерживает. Они двинулись в поход, не обзаведясь даже оружием, похватали вилы и топоры, по дороге грабят и убивают всех, не щадя никого, насилуют женщин. Нам довелось видеть уже десятки разорённых селений. Люди озверели. Всюду гниют трупы… Вам повезло, что у нас сильный отряд. А где же ваши люди?

— Часть рыцарей отправилась в Париж, где король собирает армию. Впрочем, здесь никогда не было сильного гарнизона…

Так, обсуждая случившееся, они вошли в дом и сразу погрузились в уютную прохладу каменных сводов.

На первом этаже располагались кухня и небольшой зал для приезжих; в каждом углу этого зала были выделены отгороженные пространства, обставленные полками, лавками, переносными стульями. Одни из этих закутков предназначались для аудиенций, другие — для хранения архивов, в третьих вершились судебные дела. Перед камином, над которым нависал огромный вытяжной колпак, украшенный массивным гербовым щитом, на полу валялись куски окровавленных тряпок, набросанная рваная обувь, несколько опрокинутых кубков — здесь, вероятно, ухаживали за ранеными.

Пока рыцари графа де Парси рассёдлывали коней и выставляли пикеты, дабы избежать внезапного нападения какой-нибудь очередной орды, граф с приближёнными поднялся на второй этаж, чтобы поприветствовать хозяина дома. Там находился зал для общих собраний. В западной его части была устроена спальня, отгороженная от общего пространства тяжёлыми гардинами. Обстановку зала составляли скамьи с низкими спинками и массивными подлокотниками, лёгкие передвижные стулья, камышовые циновки и ковры, занавески на окнах и дверях. Большой стол был прикреплён к полу. Возле окон всё ещё стояли вооружённые арбалетами мужчины.

Оливье де Эно сидел в кровати. Ван Хель сразу обратил внимание на его туго перевязанную ногу. Бледность лица барона де Эно говорила о его скверном самочувствии. Возле кровати находились священник и молоденькая девушка, почти совсем девочка. Чуть в стороне блестел в солнечном свете медный таз с окровавленной водой.

— Благодарю вас, мессиры! — Оливье де Эно заставил себя улыбнуться. — Ваше появление было как нельзя более кстати. А я уж решил, что всей моей челяди пора исповедоваться.

— Его светлость граф де Парси всегда счастлив оказать помощь добрым христианам! — воскликнул выступивший вперёд барон де Белен.

Де Эно тяжело кивнул и сделал девушке знак удалилиться. Она шустро подхватила таз, бросила в него какую-то тряпку и бесшумно скользнула прочь.

— Сначала этих мерзавцев было мало, не больше двадцати, — устало шевельнул губами де Эно, — и я никак не ожидал от них ничего подобного. Обыкновенные бродяги, вонючие, слюнявые, облепленные мухами. Требовали хлеба и вина. Не просили, а требовали! Угрожали! Я велел им убраться, но они внезапно набросились на меня, стащили меня с коня и едва не разорвали на куски. А потом кто-то взмахнул топотом. Удар пришёлся по ноге… Пусть их души горят в вечном огне! Мои слуги едва успели вызволить меня, как на дороге появилась целая лавина других оборванцев…

— Пресвятая Церковь поднесла нам всем худший из подарков, призвав чернь к священному походу, — произнёс кто-то из-за спины графа де Парси.

Оливье де Эно слабо отмахнулся от этих слов.

— Сейчас я распоряжусь, чтобы накрыли стол, — сказал он. — Нет ничего лучше шумного застолья, чтобы забыть о неприятностях… Вы, надеюсь, погостите в моём доме?

— Разумеется, — кивнул граф. — Мы слышали, что в здешних горах есть пещеры, где живут отшельники. Далеко ли это?

— Пещеры? Да, я слышал про них. — Де Эно, приподнялся на локтях и скривился от боли. — Отшельники… Там живут отшельники…

— Христиане? Язычники?

— Толком никто не знает. Зачем вам они?

— Я ищу магическую чашу, исцеляющую от недугов. Барон Фродоар видел её, держал её в руках. Но он был болен и не смог точно описать местность. Единственное, что он запомнил наверняка, это храм в пещере.

— Храм в пещере? Нет, не слышал, не знаю… У меня есть шут, который, возможно, подскажет вам…

— Шут?

— Он обожает конные прогулки, знает все тропинки вокруг, каждый кустик. Если уж он не расскажет вам, господа, о пещерах, то не расскажет никто…

Шут, гремя бубенцами на красно-зелёных рукавах, явился через несколько минут. На бледном лице горели два чёрных глаза. Потупив взор, он выслушал вопрос графа.

— Да будет известно вашей светлости, что живущие в пещерах добрые люди не любят, когда к ним приезжают вооружённые…

— Добрые люди?

— Да, они так называют себя, — кивнул шут. — И так называют их другие.

— Где-то я уже слышал это… Ах да… — Граф недобро ухмыльгулся. — Странствующий монах, которого мы повстречали…

— И которого нам не удалось разговорить, — подсказал барон де Белен.

— Монах из Альби, — вспоминал граф. — Он тоже называл их добрыми людьми… И что же? Далеко ли пещеры? Знаешь ли ты про скрытый в пещерах храм?

— Добрые люди говорят, что каждая пещера для них — храм Господа. Они ведут уединённую жизнь, иногда путешествуют, чтобы проповедовать. Иногда их называют «утешителями», «ткачами», «чистыми», «катарами». Они отреклись от всего и не принадлежат себе.

— Человек всегда кому-то принадлежит.

— Они принадлежать только Церкви Любви, — ответил шут и, стянув с головы жёлтый колпак, быстро-быстро перекрестился. Из-под его рукава потекла кровь.

— Ты ранен?

— Я дрался, чтобы спасти моего господина, ваша светлость. Не успел обработать рану.

— Иди, — велел граф, — я позову тебя позже.

Шут посмотрел на Ольвие де Эно, тот едва заметно кивнул.

— За два дня, если ехать быстро, можно добраться до ближайших пещер, — сказал шут уже из дверей.

* * *

Разбойники появились из-за скалы внезапно — пешие, лёгкие, прыткие, облачённые в кожаные гетры, сандалии, кожаные шапки, длинные рубахи, в кожаных и металлических доспехах, с заплечными мешками для провизии, копьями, мечами, луками со стрелами. Их насчитывалось не более двадцати, но они бежали навстречу рыцарям Робера де Парси с такой решимостью, что у Ван Хеля не было сомнений: где-то за камнями скрывались другие.

— Будьте осторожны! — крикнул Хель барону де Белену. — Это альмогавары! Мы попали в западню.

— Но их мало! — возразил де Белен.

— Остальные не заставят себя ждать. Наши повозки слишком неповоротливы для горной дороги. Да и рыцари тяжеловаты для боя на такой местности.

Рыцари, ехавшие в первых рядах, ринулись на альмогаваров, но почти сразу сбились в кучу, мешая друг другу, толкаясь крупами коней. Разбойники же, стремительные и подвижные, прыгали и вертелись между лошадьми, без труда уклоняясь от ударов.

— Вперёд! — кричал граф, выпучив глаза. — Растопчите этих вонючих псов!

В считанные минуты упорядоченное движение обоза смешалось, на склоне горы появились новые разбойники. Подчиняясь умелому командиру, они пустили в рыцарей графа тучу стрел. Альмогавары разили точно, целясь только в людей и оставляя невредимыми коней: они знали цену богатству — своему и чужому.

— Западня! Это западня! Пресвятая Дева! — раздались голоса оруженосцев.

Ближайшая к Ван Хелю повозка качнулась, перепуганные лошади попятились, колёса съехали с утрамбованной дороги, мелкие камни с шумом посыпались по склону, возница закричал, нахлёстывая лошадей, но они уже не справлялись с тяжестью фургона, который медленно увлекал их за собой в пропасть. Ржание обезумевших животных слилось с треском ломающихся колёс, захрустели оглобли, лопнули ремни, поднялась пыль, и повозка с грохотом покатилась вниз.

Альмогаваров оказалось не менее сотни. В открытом бою они не одолели бы отряд графа де Парси, но тут на их стороне были все преимущества, хотя сил явно не хватало, чтобы накрыть весь обоз целиком. Последние всадники успели развернуться и бросились наутёк, понимая, что сопротивляться на узкой горной тропе бессмысленно.

Шарль Толстяк видел со своего коня, как Хель умело отразил нападение нескольких разбойников. Как всегда, Хель дрался легко, словно играючи. На его лице застыла едва уловимая улыбка снисходительности по отношению к разбойникам. Они были умелыми и сильными бойцами, но для Хеля их мастерство не представляло угрозы. Ни один вражеский клинок не коснулся его. И всё же Толстяк следил за схваткой, внутренне сжавшись. Слишком яростно наседали альмогавары, слишком много их было на том конце обоза даже для неуязвимого Хеля. Но не сверкающие мечи и копья оказались опасны для искусного воина, а обыкновенная случайность…

Два столкнувшихся конных рыцаря опрокинулись навзничь, их тяжеловесные кони — смолянисто-чёрный и белоснежно-белый — перевернулись, забили ногами. Мощные копыта со свистом рассекали воздух, угрожая проломить голову каждому, кто попадёт под них. Рыцари с трудом поднимались на ноги, путаясь в своих плащах, когда в них воткнулись короткие стрелы, пущенные из арбалетов. Опрокинувшиеся кони вспрыгнули, мотая головами и звеня сбруей. Чёрный жеребец шарахнулся в сторону от своего охнувшего хозяина и сбил с ног длинноволосого разбойника. Тот взмахнул рукой и ткнул клинком в шею животного. Конь чёрной тенью взвился над сражавшимися, лягнул кого-то задними ногами, ударил передними, завалился на бок, придавив третьего бойца, вновь поднялся, брызгая кровью и, перекувыркнувшись, налетел всей массой на Ван Хеля. Хель отпрянул, и в то же мгновение ему в грудь ударила стрела.

Шарль Толстяк вскрикнул и замер, не веря своим глазам.

Бившийся в агонии чёрный жеребец подмял под себя Хеля, и они вдвоём полетели в пропасть.

— Ван Хель! Мой друг! — застонал Шарль, и по его щекам заструились слёзы.

Он неуклюже соскочил на землю и побежал к обрыву, но поднятая пыль и устремившаяся в бездну лавина мелких камней не позволили ему разглядеть ничего.

— Ван Хель! Ван Хель! Как же так?! — всхлипывал Шарль. — Ведь ты говорил, что неуязвим… Как же так…

Проскакавший мимо всадник сильно толкнул Шарля, и Толстяк упал, порезав ладони об острые камни на дороге.

— Ван Хель! Где ты, друг мой?! Погиб! Убит!

— Убит! — эхом откликнулись несколько голосов. — Граф де Парси убит! Солдаты, сюда! Отобьём тело его светлости! Не позволим разбойникам надругаться над благочестивым христианином!

Шарль с трудом поднялся.

— Гибельное место, — прошептал он, стряхивая впившиеся в ладони каменные крошки, — дьявольское место, дьявольское время…

* * *

Когда Шарль Толстяк вошёл в покои Изабеллы, её не было. Она не знала о возвращении отряда де Парси в замок, не слышала ничего о побоище на горной дороге, не догадывалась о гибели Ван Хеля.

— Она уехала неделю тому назад, — сказала служанка.

— Далеко ли она направилась?

— Решила навестить семью.

— Что ж она, не слышала о разгроме рыцарей его светлости?

— Гонец прискакал на следующий день, — пояснила служанка, виновато глядя в пол, и едва слышно добавила: — Горе-то какое! Горе!

— Семь дней, как уехала? — переспросил Толстяк.

— Точно так, — кивнула девушка.

Он утомлённо вздохнул и тяжёлыми шагами вышел в тесный коридор.

Вечером Толстяк купил небольшую повозку, запряжённую понурой клячей, и двинулся следом за Изабеллой.

«Как я скажу ей? Сумею ли я? Нет, мой язык не привык сообщать о смерти. Но ведь кто-нибудь должен рассказать ей… Кто-нибудь… А нужно ли? Может, нет никакой надобности? Может, пусть она живёт в мечтах, в ожиданиях? Пусть ждёт Ван Хеля до конца своих дней… Нет, так нельзя. Это не по-христиански. Лучше уж я расскажу о его гибели. Она должна знать. Она забудет, время всех излечивает от любых ран. Пусть Изабелла горько поплачет, но со слезами уйдут страдания… А потом, когда её сердце успокоится, она обратит взор к другим молодым людям, полюбит кого-нибудь, станет женой, родит детишек… Да, так и должно быть… А потери… Что ж, жизнь состоит из потерь и находок. Мы находим гораздо больше, чем теряем. Если бы не так, то жизни просто не было бы…»

Всю дорогу Шарль представлял встречу с Изабеллой, но, когда встреча произошла, он не знал, что сказать…

Он стоял перед девушкой, пыхтя и шмыгая носом.

— Что случилось, Шарль? — спросила Изабелла.

Он сокрушённо покачал головой.

— Плохие новости…

— Что-нибудь с Ванхелем? — заволновалась девушка. — Говорите же! Чего вы молчите?!

— Ван Хель… Он погиб…

Изабелла не поверила. Толстяк подробно рассказал о нападении альмогаваров, и девушка выслушала монаха молча, ни разу не перебив вопросом.

— Не верю, — сказала она, когда Толстяк замолчал.

— Но я сам видел.

— Не верю… Ванхель не может умереть…

— К сожалению, все мы смертны, дорогая Изабелла. Знаю, что вам нелегко принять мои слова, но то ущелье…

— Не верю!

— Тот обрыв… Изабелла, там невозможно выжить… Бездна…

— Не верю…

— Я сам не верю… Но я же видел, вот этими глазами видел, как мой добрый друг сначала был придавлен конём, затем в него вонзилась стрела, а потом он сорвался в пропасть… Всё это ужасно, дитя моё, но такова жизнь. Каждый день я молюсь о душе Ван Хеля…

Изабелла покачала головой, повернулась к Шарлю спиной и скрылась за дверью. Толстяк растерянно потоптался перед домом, развёл руками и побрёл вдоль улицы к харчевне, где он снял комнату.

— Разве можно понять женщину? — спрашивал он несколько раз себя, останавливаясь и оглядываясь. — Да, мне тоже жаль, у меня тоже болит душа, однако я принимаю данность. Зачем нелепое упрямство? Или это не упрямство?

Ближе к вечеру он вновь отправился к Изабелле, но никто не отозвался на его стук в дверь. Несколько прошмыгнувших мимо людей подозрительно покосились на его потрёпанную монашескую рясу.

— Не мешайте им, святой отец! — рявкнул с противоположной стороны краснолицый мужик с сальными седыми волосами. — У них большое горе!

— Что? — Шарль поправил на животе верёвку, заменявшую ремень.

— Беда случилась. Изабелла скончалась. — Мужик перекрестился. — Упокой Господь её душу.

— Что? — не понял Толстяк. — Вы что-то путаете, любезный.

— Перепутаешь тут! Её принесли домой часа два назад, всю в крови, уже бездыханную.

— Принесли? Не может быть! — Толстяк перекрестился. — Когда? Я же только что разговаривал с ней…

— Это вы путаете, святой отец, — седовласый собеседник Шарля снял с двери навесной замок и принялся разбирать его, усевшись на лавку.

— Ну не только что, конечно, а утром.

— То-то и оно… Утром Изабелла была жива, а теперь её нет. Разбилась.

— Разбилась?

— Бросилась с городской стены.

— С городской стены… — эхом отозвался Шарль.

— Головой вниз, — продолжал рассказывать краснолицый, громыхая железом.

— С городской стены… Она упала? Сорвалась?

— Сама бросилась. Это видели и служанка, и многие, стоявшие рядом. Она выкрикнула какое-то имя, назвала его своей любовью.

— Ах вот оно что…

— А вы чего шляетесь, святой отец? Чего вынюхиваете? Зачем вы здесь? — ворчливо спросил краснолицый и отложил замок.

— Я пришёл проведать, хотел поговорить… Я уже был утром…

— Из церкви приходил настоятель и отказался отпевать Изабеллу. Вы тоже будете читать им проповеди о несмываемом грехе самоубийства? — Краснолицый мужик угрожающе поднялся и шагнул к Толстяку.

Шарль испуганно отпрянул и ударился плечом о дверной косяк.

— Она здесь? — спросил он, кивая на дверь.

— А где ж ей быть?

Шарль поспешно толкнул заскрипевшую дверь и нырнул внутрь. На лестнице было темно. Со второго этажа доносилось чьё-то бормотанье. Тусклый предвечерний свет едва давал возможность разглядеть ступени.

— Кто там? — появился на втором этаже сутулый человек с коротко остриженными волосами.

— Да хранит вас Господь, — отозвался Шарль.

— Что вам угодно, святой отец? — грубо спросил мужчина, подёргивая небритым лицом.

— Вы отец Изабеллы?

— Да. Чего надо?

— Позвольте я приготовлю вашу дочь к последнему пути.

— Вам известно, что она наложила на себя руки?

— Это был шаг отчаянья, сударь.

Отец Изабеллы перекрестился и всхлипнул.

— Какой ужас, какое горе… и какой позор! — прошептал он.

— Не вините вашу дочь ни в чём.

— Самоубийство! Смертный грех! — Мужчина обеими руками закрыл лицо и закачался.

— Прошу вас, сударь, не надо так.

— Из церкви приходили, — глухо отозвался отец Изабеллы. — Пригрозили, что не будут отпевать её и не позволят похоронить Изабеллу на городском кладбище. Сказали, что не разрешат никому из священников даже прочитать молитву в нашем доме! Как же так! Разве это справедливо? А где же всепрощение? А кто же заступится за мою доченьку, если не Церковь? Почему вы отворачиваетесь от нас в трудную минуту?

— Я не отворачиваюсь, сударь. Как я уже сказал, я здесь, чтобы подготовить вашу дочь к последнему пути.

— Правда? — Отец Изабеллы быстро спустился по лестнице, громко стуча башмаками по шатким деревянным ступеням. — Но вы… вы и впрямь готовы… отпустить ей грехи?

— Не беспокойтесь, сударь, — мягко проговорил Толстяк, — я всё сделаю.

— Сюда, идите сюда… Она здесь… Несчастная моя красавица… Доченька моя… Как же она могла… Как осмелилась… Ведь ужас-то, ужас… Умоляю, сделайте так, чтобы её приняли. Нельзя, чтобы она маялась на том свете…

— Всё будет хорошо, — забормотал Шарль, невольно проникаясь тревожным волнением поникшего от горя родителя. — Всё будет хорошо…