СЕДЬМАЯ ЛЕКЦИЯ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

СЕДЬМАЯ ЛЕКЦИЯ

Дорнах, 12 октября 1917 г.

Чтобы приблизиться к затронутым проблемам, мне хотелось бы сегодня включить одно промежуточное рассмотрение. Всем вам известен забавный трюк, который часто проделывается фокусниками: показывается груз, тяжелый груз, и изображаются усилия, которые надо приложить, чтобы поднять его. На гирях обычно написаны, правдоподобия ради, цифры — столько?то и столько тонн или килограммов. После того, как фокусник с напряжением медленно поднимает тяжесть, а публика удивляется силе его мускулов, он подбрасывает тяжесть вверх либо же приглашает маленького ребенка и тот с легкостью начинает играть с тяжестями, потому что они сделаны из картона и только формой и цифрами создают впечатление настоящего груза.

Об этих трюках часто вспоминаешь сегодня, когда, будучи хотя бы немного оснащен духовнонаучными представлениями, вникаешь в то, что пишут наши современники — в том числе и самые высокодуховные — об исторических событиях и об исторических личностях. Это касается, собственно, тех биографий и исторических описаний, которые превосходно выполняют свою задачу в современном духе. Имея духовнонаучную подготовку, можно некоторое время испытывать глубокое удовлетворение от таких описаний. Но когда в конце концов даешь целому еще раз подействовать на душу, создается впечатление, как если бы прибежал ребенок и шутя расшвырял бы всю гору приведенных материалов.

Такое ощущение испытывают не все, хотя инстинктивно оно возникает в наши дни у многих в связи с историческими описаниями. Вся римская история и, особенно, греческая, как она преподносится сегодня, относится, собственно, к той области, которую можно охарактеризовать так, как я это сделал. И в качестве примера я мог бы указать на одного писателя–историка в определенной области, которого необычайно высоко ценю, хотя он производит на меня подобное впечатление. Я, к примеру, необычайно высоко чту Германа Гримма[46] в качестве писателя–историка, как это следует из множества моих лекций. Но достаточно мне взять его книгу о Гёте, или о Микеланджело или, о Рафаэле, как эти фигуры представляются мне, говоря метафорически, полностью лишенными силы тяжести или же бесплотными тенями. Весь Гёте у Германа Гримма, а также весь его Микеланджело в конце концов всего лишь фигуры из диапроектора[47], которые также лишены тяжести.

Почему так происходит? Да потому, что те, кто вооружен современным образованием, всем современным подходом, чаще всего считают, что описывают реальность, не имея при этом ни малейшего представления об истинной реальности. В наше время люди так бесконечно далеки от истинной реальности, ибо не ведают того, что нас постоянно окружает и что придает фигурам «вес» — конечно, не физический, но духовный.

Подумайте только, что как раз на этих неделях, наверное, стократно, а может быть тысячекратно описывалась фигура Лютера[48]. Описывалась, само собой, высокодуховным образом; ведь пишущие сегодня в большинстве люди высокодуховные. Говорю это совершенно серьезно. Но Лютер, которого описывают наши современники, напоминает фигуру из картона, ибо этим описаниям не хватает того, что придает фигуре вес. Можно сказать: если кто?нибудь сидит здесь на стуле, а перед ним кто?то поднимает штангу, то выглядит все одинаково, независимо от того, из чего сделана штанга: из картона или из металла. И если нарисовать то, что видишь, получится то же самое. Картина может получиться вполне реалистичной, хотя штанга сделана из картона. Так что исторические личности могут быть в узком смысле слова правильно описаны — например, Лютер, — и нашим современникам, которые гордятся своим реализмом, может в высшей степени удаваться передать многочисленные подробности, многочисленные детали, высказать важные вещи, дабы создать высокодуховный образ. Однако он не будет соответствовать действительности, ибо ему не хватает духовного «веса».

Когда действительно понимают в наше время Лютера? Его действительно понимают только тогда, когда знают внутренние свойства Лютера, которые с нашей точки зрения являлись совершенно автономными внутренними свойствами его личности, когда знают, что Лютер выступил почти сразу же после начала пятой постатлантической эпохи, и когда знают, что в его характере, в его душе жили все импульсы человека четвертой постатлантической эпохи. Он был как бы перемещенным лицом пятой постатлантической эпохи, он чувствовал, мыслил и ощущал, как человек четвертой постатлантической эпохи; но перед ним стояли задачи пятой эпохи, ибо он выступил почти в самом начале пятого постатлантического времяисчисления. Так, в начале пятой постатлантической эпохи, на горизонте ее появился человек, который, собственно, заключал в своем характере все свойства четвертого постатлантического периода времени. И бессознательно, инстинктивно жила в душе Лютера перспектива того, что должна была принести пятая постатлантическая эпоха.

Что же она должна была принести? Тотальный материализм, который вообще мог прийти только в постатлантическую эпоху. Материализм должен был постепенно проникнуть во все сферы. Выражаясь парадоксально (парадоксы, естественно, никогда не передают точно положение дел, но это положение дел можно извлечь из них), можно сказать: поскольку Лютер по всему складу своей души и чувств был полностью укоренен в четвертой постатлантической эпохе, он, собственно, не понимал, что несут материалисты пятой постатлантической эпохи в глубине своих душ. Перед его внутренним взором инстинктивно, более или менее бессознательно вставала та напряженность, с какой люди пятой постатлантической эпохи должны относиться к внешнему миру, как они будут действовать во внешнем мире, как они будут связаны с деятельностью внешнего мира; но это представало перед ним, как перед человеком, который чувствовал в духе четвертой постатлантической эпохи. Вот почему он решительно подчеркивал: любой контакт с внешним миром, всякое взаимодействие с внешним миром не может привести ни к чему хорошему. Надо освободиться от этой деятельной связи, освободиться ото всего, что дает внешний мир, и обрести исключительно в глубине души связь с духовным миром. Не из познания, а из веры, вырастающей в глубине вашей души, вы должны строить мост между мирами духовным и земным. Из этого отказа от привязанности к внешнему миру происходит акцентирование Лютером исключительно внутренней связи с духовным миром через веру.

Или возьмем нечто другое. В известном отношении духовный мир был открыт духовному оку Лютера. Нет нужды оправдывать его встречи с дьяволом, как это делает Рикарда Хух, хотя в остальном ее книга о Лютере написана весьма достойно. Но его встречи с дьяволом не надо в наши дни оправдывать, говоря: он не верил в дьявола с хвостом и рогами, гуляющего по улице. Он имел действительные встречи с дьяволом. Он знал, что это существо ариманической природы; это он прекрасно знал. Перед его духовным оком, как перед человеком четвертого постатлантического периода, духовный мир был еще до известной степени открыт — открыт как раз для тех явлений, которые, естественно, важны для пятой постатлантической эпохи. А самые важные духовные силы пятой постатлантической эпохи — это силы ариманические. Потому он их и видел. И наоборот, люди пятого постатлантического периода имеют то свойство, что находятся под влиянием этих сил, но не видят их. Но поскольку Лютер в каком?то смысле пришел из четвертого постатлантического периода, он видел эти силы и реагировал соответственно. И если не принимать этого во внимание — этой их конкретной взаимосвязи с духовным миром, — то Лютера просто не понимают.

Если вы возвращаетесь в XV, XIV, XIII, XII столетия, вы повсеместно находите прозрение в материальное пресуществление. Написанное позднее — это по большей части надувательство, так как соответствующие тайны были потеряны с окончанием четвертой постатлантической эпохи. Но ведь не все из написанного было сплошным надувательством, там содержалось и много правильного, его только трудно обнаружить; а в том, что писалось в более позднее время, как раз нет ничего выдающегося. Ибо соответствующие тайны были утрачены. А во времена, когда еще были известны тайны алхимии, — в четвертую постатлантическую эпоху, — в церковных сферах можно было спокойно говорить о пресуществлении, о превращении хлеба и вина в плоть и кровь, ведь с этими словами еще могли связывать определенные понятия. Лютер был тесно связан с образом мыслей, со строем чувств четвертой постатлантической эпохи, но был вписан в пятую. Поэтому он должен был изъять пресуществление из физических, материальных взаимосвязей трансформации. И чем же было для него это таинство, пресуществление? Процесс, происходивший только в духовном. Нет никакого превращения, говорил он, а только когда производится таинство, в верующих переходит тело и кровь Иисуса Христа. Все, что говорил Лютер, все, что он думал и ощущал, он говорил, думал и ощущал потому, что он имел склад души человека четвертой постатлантической эпохи: те духовные взаимосвязи с богами, которые существовали у людей четвертой постатлантической эпохи, он спасал ради пятой, богооставленной эпохи — материалистической, духовно опустошенной, утратившей веру, покинутой истинным знанием эпохи.

Тогда фигура Лютера обретает духовный «вес», тогда понимают, почему он сказал то или иное, совершенно независимо от впечатления, которое он производит на нас в наши дни. Он прочно коренится во внешнем мире, как имеющий подлинный вес. И пусть сотни и тысячи современных теологов или историков приходят и описывают свои впечатления, — весомой личности у них не получится, а только картонный персонаж.

Теперь вы видите, к чему все сводится в настоящее время. Все сводится к тому, чтобы обрести понимание тех факторов, которые придают окружающему миру духовный вес, — понимание, что дух живет во всем и что человек только тогда найдет этот дух, когда попытается приступить к нему с духовной наукой. Вы можете собрать сколько угодно документов и материалов по поводу Лютера, вы можете во внешнем смысле слова нарисовать его точный образ, — он останется относительно картонным персонажем, если вы не сможете обратиться к тому, что придает образу духовный вес. Тогда опять?таки может быть сказано: это ведь горько, что высокодуховные умы могут дать только такие описания, которые по весу можно сравнить с картоном. И даже если так, но ведь эти описания поистине прекрасны, во многом удачны, неужели же они разом должны теперь измениться? Разве нельзя и дальше продолжать радоваться таким описаниям? Перед нашим взором встают два вопроса, которые могут нас сильно затронуть. Почему же тогда духовный мир пробудил в людях такие инстинкты, которые привели к этим описаниям? Ведь, собственно, эти вещи указывают на одно весьма распространенное явление, тесно связанное с человеческой природой. Я уже указывал, что мы живем в такое время, когда должны проявиться определенные истины, которые неудобны для людей. Но кто читает знаки времени, тот знает, что такие истины должны прийти.

Для текущего номера журнала «Рейх» я написал первую часть своей статьи о «Химической свадьбе Христиана Розенкрейца». И там я подспудно указал на одну из таких истин. Еще совсем недавно считалось предосудительным со стороны знающих открыто говорить о таких вещах, а в наше время эта открытость вполне закономерна, хотя и может создать неудобства. И как раз с тем, на что я сегодня хотел указать, связано одно небольшое место в этой статье, которая скоро появится в «Рейхе»[49].

Разве мы, люди, не проходим через мир таким образом, что поначалу о непосредственно окружающих нас вещах не имеем никакого полновесного знания? Я думаю, любой может в этом сразу же убедиться. Мы ведь проходим через мир так, что, главным образом, впечатления поступают нам через наши глаза; и если к этим впечатлениям не присоединятся другие переживания, мы никогда не сможем быть совершенно уверенными, имеет ли то, что мы видим, большой или малый вес. Мы сначала должны поднять предмет и ощутить его вес. Подумайте только, сколько существует вещей, о которых вы не можете определенно сказать, сколько они весят. И в конечном счете, если вам известно, что предмет обладает тяжестью, то вы черпаете это знание не из работы вашего зрения, а из воспоминания о том (только вы об этом не думаете, все происходит в подсознании), что вы однажды уже поднимали нечто подобное, и тогда вы совершенно бессознательно делаете инстинктивное заключение: раз эта вещь выглядит, как выглядела та, которая имела такой?то вес, то и эта вещь будет весить столько же. Простое созерцание не дает вам такого опыта. Что передает нам наше зрение? Один обман. Если бы мы воспринимали мир только одним органом чувств, то мы были бы жертвами тотального обмана. Вокруг был бы сплошной обман! И мы преодолеваем обман только благодаря тому, что бессознательно, инстинктивно призываем на помощь наш опыт. Так что, собственно, весь мир стремится нас обмануть, даже в области внешних чувств. Мы живем, в сущности, в таком мире, который нас постоянно обманывает, — обман заложен уже изначально. В наше время обман может быть вполне натуралистическим. Художник, скульптор исходят из того, чтобы представить нечто для одного из органов чувств. И вы при этом не думаете, что поддаетесь благодаря этому только майе, только иллюзии; ибо именно тогда, когда пытаются совершенно реалистически представить предмет для одного из органов чувств, человек поддается только обману, только майе. Но в этом обмане есть необходимость, ибо без него невозможно развитие сознания. Развитием сознания мы обязаны обману. И если продолжить мой пример с внешними чувствами: случись так, что все вещи, которые только предстают нашему взору, являли бы свой истинный вес, я бы постоянно, пока я пользуюсь глазами, ощущал груз всех предметов, которые попадают в поле моего зрения, и не мог бы развивать сознание внешнего мира — это самоочевидно. Нашим сознанием мы обязаны обману. В основе устройства нашего сознания лежит обман. Мы должны обманываться ради продвижения вперед, ради развития сознания, ибо сознание — дитя обмана. Но только обман не должен поначалу проникать в человека, иначе он впадет в заблуждение. Обман остается по ту сторону порога сознания. Страж порога охраняет нас от того, чтобы сразу видеть, что на каждом шагу окружающий мир нас обманывает. Мы возвышаемся, когда мир утаивает от нас свой вес и позволяет благодаря этому подняться над собой, развить сознание. Сознание зависит также от множества других вещей; но в первую очередь, оно зависит от того, что окружающий нас мир пронизан обманом.

Но как необходимо, чтобы определенное время господствовал сплошной обман и родилось сознание, так же необходимо, когда сознание родилось, снова подняться над обманом, причем в определенных областях. Ибо сознание покоится на майе, на обмане, оно не может пробиться к подлинной действительности. Оно должно подлежать указанным переменам. Итак, должны чередоваться периоды: периоды описания отношений и личностей, лишенных веса, и периоды, когда снова можно узреть весомость, духовный вес. В наше время в связи с масштабными мировыми событиями мы стоим у истоков одного из таких периодов, и это же относится к повседневным явлениям. Время требует прозревать определенные вещи, которые в этой области должны быть приняты со всей серьезностью. Но одно особенно важно: когда в наши дни мир обращает свой взор на восток, на то, что живет на европейском востоке, то европейский мир, мир средней Европы, а также Америка видят не больше весомости, чем в тяжестях из картона: совершенно не замечают заключенного на востоке духовного веса. Скажу вам больше, сами люди, живущие на европейском востоке, тоже не имеют правильного представления о том, что там духовно живет. Как Лютера узнают, когда видят в нем человека, который своим внутренним принадлежит четвертой постатлантической эпохе, но перемещен к истокам пятой, так же мир должен познать, как, собственно, обстоит дело с духовностью этого европейского востока, ибо такой подход соответствует тактике пятого постатлантического периода. Припомните все, что было сказано в различных лекциях и циклах лекций об этом европейском востоке: как там вырабатывается Самодух, как он должен связать себя с Душой сознательной запада, — и прибавьте к этому то, что там подготавливается как импульс для шестой постатлантической эпохи, тогда вы получите то, что может придать этому европейскому востоку соответствующий вес. А возьмите вы все, что говорится в современных «высокодуховных» описаниях, и вес их не превысит картонного. Но ведь действовать?то нельзя, опираясь на погруженное в майю, в обман; действовать можно, только опираясь на имеющееся в реальности. Ясно, что вам не понравится, если продавец положит на весы вместо настоящих гирь картонные. Вы сразу обнаружите, что важно не как выглядит гиря, а сколько она весит. Все политические тезисы, все политические импульсы и лозунги, провозглашаемые в связи с Россией, останутся ничем, останутся мыльными пузырями, если не будут исходить из того сознания, которое вырастает из познания духовной весомости. Все, что говорится в наши дни, представляется поистине так, как если бы на весы мировой истории клались картонные гири. Раз должно развиться сознание, определенный период должен господствовать обман. А когда сознание разовьется, не должно быть по инерции больше места шаблону и удобству и надо будет руководствоваться реальностью, а не просто внешним обманом. Должен иметь место переход от излюбленных ныне воззрений, с которыми удобно, к тем, которые располагают гораздо большей жизненностью в своих понятиях, но, к сожалению, не создают удобства, так как вызывают беспокойство. С воззрениями будущего невозможно столь удобно ужиться, как с прежними. Почему же нет? Это я хотел бы вам пояснить одним сравнением, которое, возможно, снова вас сильно поразит. Но мне не хотелось бы избегать говорить такие вещи, независимо от того, что ощутит тот или иной в связи с ними.

Я ведь уже указывал на то, что в прежние эпохи, еще в четвертой постатлантической эпохе, люди располагали силами, которые в наше время подверглись превращению, стали другими. Я даже говорил, что и само ясновидение стало в наше время чем?то другим, покоится на других основаниях. Определенные вещи не могут больше производиться так, как они, к примеру, еще производились в четвертой постатлантической эпохе, и это среди прочего относится к следующему.

В четвертую постатлантическую эпоху — люди знают об этом сегодня только по рассказам, которые, естественно, не вызывают доверия, — существовали испытания огнем. Они заключались в том, что пытались установить виновность или невиновность того или другого человека, предлагая ему пройти по тлеющим угольям. Если он получал ожоги, его признавали виновным, а если он выходил невредимым, то его считали невиновным. Для современного человека, естественно, это старое суеверие, но это не так. Только это относится к тем качествам, которые были у людей раньше и которых теперь больше нет. Природа человека раньше имела такое свойство: когда невиновный в момент испытания был настолько проникнут сознанием своей невиновности, настолько чувствовал себя под протекторатом божественных духов и так прочно ощущал в своем сознании связь с духовным миром, что его астральное тело извлекалось из физического, тогда он мог своим физическим телом пройти по углям. Так бывало в прежние времена. И это правда. Было бы неплохо уяснить для себя определенным образом, что это «древнее суеверие» покоится на определенной истине, хотя я не рекомендовал бы вам завтра же мчаться рассказывать об этой деликатной истине своему пастору.

Но все это видоизменилось. Человек, способный доказать свою невиновность таким способом, при определенных обстоятельствах мог быть проведен через тлеющие уголья. Но будьте уверены: и в те времена в целом люди страшились огня и весьма неохотно ходили по тлеющим угольям. Уже и в те времена в целом это вызывало дрожь, но только не у тех, кто таким образом мог доказать свою невиновность. И часть той силы, которая в былые времена вела человека через тлеющие уголья, сделалась теперь более внутренней — в том смысле, в каком об этом вообще говорилось в последний раз. Причем именно ясновидение пятой постатлантической эпохи, связь с духовным миром покоятся на тех же самых, но видоизмененных силах, на которых покоилось прежде прохождение через огонь. Только эти силы сделались более внутренними.

Если в наше время хотят встретиться с определенными факторами духовного мира, необходимо преодолеть страх, сходный с тем, который надо было преодолевать в прежние времена, когда проходили через огонь. Вот почему сегодня многие люди как огня боятся духовного мира. Нельзя даже сказать, что эта боязнь сгореть — чистая метафора; они реально боятся сгореть. На этом базируется враждебность к духовной науке: люди боятся сгореть. Но дух времени требует от нас, чтобы мы постепенно подступали к огню, чтобы мы не страшились реальности. Ибо то углубление внутренней жизни, которое я недавно описывал, требует множества факторов, и поначалу элементарного — в дальнейшем оно будет все крепнуть — вхождения в духовный мир, приближения к нему во всех областях, особенно в области воспитания. Что касается воспитания, можете не сомневаться: должны быть приняты во внимание совершенно другие факторы, если требуется преодолеть материализм, находящийся сейчас на своем пике. Надо понять: многое из того, что в узком смысле слова считается правильным, должно быть удалено вместе с материалистическим жизнепониманием — ведь оно основывается на показаниях органов внешних чувств, а потому является обманом, майей, — а многое заменено на прямо противоположное. Господствующая в наше время установка в области воспитания направлена на то, чтобы как можно больше снабдить воспитателя, учителя методическими указаниями. Повсеместно распространены инструкции: это надо делать так, а это по–другому. Главное устремление — создать поистине жесткие понятия в области воспитания. И вообще над современными людьми веет призрак шаблона. Представляется самым желательным создать модель такого идеального воспитателя, которой постоянно можно было бы руководствоваться. Но простейшие наблюдения над самими собой могут, собственно, разъяснить этот вопрос. Задайтесь только вопросом, применяя ту меру самопознания, на которую вы способны, опираясь на то, чем вы стали в жизни (в известной степени, уже достаточно того, чем вы стали): как выглядел учитель, воспитатель, который занимался вами в юности? Или же, если это не получится, попробуйте вглядеться в какую?нибудь известную, важную личность, а затем прикинуть, каков мог быть ее воспитатель и сможете ли вы соразмерить значение этого воспитателя с тем, чем сделался его ученик?

Было бы гораздо интереснее, если бы в биографиях больше говорилось о воспитателях; тогда бы обнаружилось много интересного. А из современных биографий не извлечь много данных о работе, проделанной воспитателем, чтобы ученик сделался той личностью, какой он стал. По большей части описывают, как в случае с Гердером, который сделался знаменитым человеком, причем самым известным учителем его был ректор Гримм[50]: последний постоянно страшно порол детей. Но трудолюбие Гердера взялось не оттуда: он был активным юношей и его мало пороли. Так что в случае Гердера особенности его воспитателя никак не проявились! Об этом ректоре Гримме рассказывают забавную историю, и это быль: однажды одноклассника Гердера сильно выпороли. Когда он вышел на улицу, ему встретился человек, который привозил из деревни телячьи и овечьи шкуры. И тот спросил юношу: скажи?ка, мой юный друг, где тут можно найти кого?то, кто мог бы выдубить мои шкуры докрасна? Я хочу, чтобы шкуры моих телят и овец были выдублены докрасна. Юноша говорит ему: ну, тогда вам надо обязательно пойти к ректору Гримму, он мастер спускать шкуры; он здорово выдубит ваши шкуры — это он умеет! И действительно этот человек отправился к ректору Гримму; ректору это был прекрасный урок. Но не правда ли, эти качества воспитателя Гердера не слишком в этом уроке проявились. И вы найдете многое, если поинтересуетесь системой воспитания людей, которые впоследствии сделались знаменитостями.

Так что гораздо важнее то, что основывается на более интимных вещах. Важно, особенно в области воспитания и преподавания, чтобы заняла свое место идея судьбы — вопросы кармы и судьбы. Важно, с какими личностями свела меня моя карма, когда я был еще ребенком или юношей. И необычайно многое зависит от этого впечатления, от осмысления этого взаимодействия в процессе воспитания. Вы видите, что от душевного склада, от душевной общности зависит очень многое.

Если вы примете то, что может быть в наше время сказано с духовнонаучной точки зрения о воспитании, то вы найдете полное согласие с вышесказанным. Сегодня мы должны особенно подчеркивать: для первых семи лет жизни, до смены зубов, очень важна подражательная способность ребенка, а для второго семилетия, до половой зрелости, важна его приверженность авторитету. Но и мы сами должны потрудиться, чтобы ребенок смог этому правильным образом подражать. Ведь ребенок подражает всем, но особенно своему воспитателю. От семи до четырнадцати он верит всем, но особенно своим воспитателям и преподавателям. И наше правильное поведение осуществимо только под воздействием идеи кармы, если мы действительно внутренне связаны с нею. А лучше или хуже мы преподаем — фактически не так уж важно. Совершенно необразованные учителя могут при определенных обстоятельствах иметь огромное влияние. От чего это зависит? Как раз в эпоху того внутреннего углубления, которое я вам описывал, все зависит от того, являемся ли мы настоящими учителями и настоящими воспитателями все зависит от того, каким образом мы уже были связаны с душой ребенка, прежде чем мы оба, воспитатель и ученик, родились на земле. Ибо вся разница состоит только в том, что учитель или воспитатель на столько?то лет раньше ребенка пришел в мир; а до того мы были связаны с детьми в духовном мире. Откуда берется инстинкт подражания, тяга к подражанию, когда мы родимся? Мы ведь приносим ее с собой из духовного мира. Мы потому являемся подражателями в первые годы жизни, что приносим с собой тягу к подражанию из духовного мира. И кому же нам больше всего нравится подражать? Тем, кто привил нам наши качества в духовном мире, от кого мы нечто переняли в духовном мире, в той или иной области. Душа ребенка была связана с душой воспитателя, с душой учителя еще до рождения. Это была интимная связь, и на нее должно равняться внешне телесное, живущее на физическом плане.

Если вы сказанное примете не как абстрактную истину, а воспримете всей душой, то вы заметите, что тем самым сказано нечто огромной важности. Подумайте только, какой священной серьезностью, какой бездонной глубиной будет пронизана душа в области воспитания, если она будет жить под впечатлением: ты даешь теперь ребенку то, что он воспринял от тебя в духовном мире до своего рождения; если бы это стало истинным внутренним импульсом! От такого умопостижения, от такого душевного склада зависит гораздо больше, чем от тех или иных мероприятий. Это проявляется уже тогда, когда между воспитателем, учителем, и учеником господствует правильное настроение, когда это настроение и это умопостижение вырастают из священной серьезности великих жизненных задач. И прежде всего должна наличествовать эта священная серьезность. Вот что особенно важно в этой области. Тлетворно действует, когда в наше время добиваются всеми способами, чтобы ребенку все было понятно. Я уже часто указывал, что ребенок не все может понимать. С первого по седьмой годы жизни он вообще ничего не может понимать; он всему подражает. А если он недостаточно подражает, то в дальнейшем он не сможет в достаточной степени проявлять свое внутреннее содержание. С седьмого по четырнадцатый годы жизни ребенок должен верить, должен находиться под влиянием авторитета, если ему суждено проделать здоровое развитие. Практиковать эти принципы в жизни — вот в чем задача.

Когда в наши дни преувеличенно хлопочут о том, чтобы все было понято, когда, так сказать, невозможно преподнести дважды два — четыре без того, чтобы не проследить, что все было понято (а все равно дети не понимают!), то детей превращают из разумных созданий в вычислительные машины. Детям запечатлевают заложенный в элементарном окружающем мире рассудок, как я об этом недавно говорил[51], вместо того, чтобы развивать свой собственный рассудок. И именно это происходит в наше время очень часто. Было потрачено много сил, чтобы создать идеал, направленный не на приобретение собственного рассудка, а на привнесение рассудочности из элементарного мира, который разлит в нашем окружении, так что ребенок как бы вплетается, попадает в паутину элементарного мира. Это видно также во многих случаях современности. Относительно многого в наше время мы как раз можем сказать: ведь люди совершенно не думают сами, а как бы мыслят во всеобщей мыслительной атмосфере. А если должно возникнуть что?то индивидуальное, то это зависит от чего?то совершенно другого, чем то, что и так заложено в общечеловеческой природе как божественное.

Человек должен снова пробиться к природе и существу живого, в том числе и в постижении мира. Как было сказано, это не столь удобно, как манипулировать безжизненными трупами понятий. Человек должен снова постигнуть живое. И человек должен снова познать, что жизнью могут править не мертвые истины, а истины живые. Мертвая истина — это вот что.

Мы должны воспитывать детей разумными людьми, это наша обязанность. Значит — так гласит мертвенная истина, — мы должны как можно раньше культивировать рассудок, тогда и люди будут более разумными. Но это полная бессмыслица. Это такая же бессмыслица, как если бы годовалого ребенка кто?то стал бы готовить к профессии сапожника. Ребенок тогда вырастает разумным человеком, когда не слишком рано начинают культивировать его рассудок. В жизни часто надо делать противоположное тому, чего собираются достичь. Ведь еду тоже нельзя сразу есть, ее надо сначала сварить. И если отказаться от приготовления еды, то, вероятно, придется отказаться и от самой еды. Равным образом человека невозможно сделать разумным тем, что как можно раньше культивируют его рассудок, а лишь тем, что с раннего возраста уделяют внимание тому, что позднее делает его разумным. Абстрактная истина звучит так: рассудок культивируют с помощью рассудка. А жизненная истина такова: рассудок культивируют через здоровое доверие правомерному авторитету. Посылка и вывод в живом тезисе имеют совершенно другое содержание, чем посылка и вывод в мертвом, абстрактном тезисе. Вот с чем человечество должно постепенно знакомиться все больше.

Но это неудобно. Представьте себе, как было бы удобно поставить себе цель и думать, что ее можно непосредственно достичь, делая то, что содержится в понятии цели. В жизни человек должен делать как раз противоположное. И это, естественно, неудобно. Но вписаться в реальность и в жизнь — вот что является задачей нашего времени и то, чем мы должны в узком смысле слова наполнить себя. И это необходимо как в отношении великих задач, так и повседневных. И если не внять этому, невозможно понимание своего времени — будут делать противоположное тому, что надо. В наше время совершенно не догадываются, насколько мы абстрагировались, насколько все у нас сделалось бесконечно абстрактным, ибо все хотят подвести под определенный шаблон. Но реальность нельзя втиснуть в шаблоны, реальность постигается в ее метаморфозе. Наша голова, «позвонок» нашей головы, это преобразованный позвонок спинного мозга, но при этом оба выглядят совершенно по–разному. Разрешите привести вам один пример из практической жизни. Представьте себе: в каком?нибудь институте есть преподаватель, который защищает мнение, противоречащее всем моим взглядам или взглядам моих однокурсников. Естественно, я не пожалею сил, чтобы доказать: преподаватель преподает что?то неправильное, — не пожалею труда, ибо так диктует мой долг, чтобы доказать, что он не прав, то есть, говоря грубо, мелет чушь. Такова одна сторона вопроса.

Допустим, случилось так, что этот преподаватель по какой?то причине переведен на административную работу (такое могло быть и в виде дисциплинарного взыскания). Что же тогда мне делать? Естественно, возражать против его перевода на другую должность или дисциплинарного взыскания, но оставаться противником его теорий, пока они преподавались в гуманитарном учреждении. Пока речь идет о теоретическом плане, возможна теоретическая баталия. Но эта баталия прекращается или даже превращается в самозащиту, если дело идет о каком?то внешнем учреждении. И надо знать, что было бы предосудительно из чувства враждебности каким?то образом соучаствовать в упомянутом дисциплинарном взыскании. А теперь представим себе, что названный преподаватель читал бы курс политэкономии или политики и был призван на государственную службу и решался бы вопрос, иметь ли его на государственной службе или нет. Как вести себя в таком случае? Естественно так, чтобы как можно быстрее убрать его с этой должности, так как его теории в этом случае становятся практически вредоносными.

В практической жизни дело всегда сводится к тому, чтобы жить в реальности, в непосредственной живой реальности, и не давать господствовать своим понятиям. А в жизни понятий дело сводится как раз к тому, чтобы как можно более четко рассматривать свои понятия. Я привел вам этот пример, чтобы пояснить, в чем разница между поведением в действительности и ориентированием в своих понятиях. Кто не делает таких различий, тот не сможет справиться с задачами ближайшего будущего. Такой неразличающий человек в лучшем случае может быть вильсонианцем, но не тем, кто способен справиться с задачами ближайшего времени или считаться с ними. В этом?то все дело: точно взвешивать то, что живет в действительности, и то, что может быть убедительным в мире понятий.

И воспитатель юношества особенно должен считаться с такими вещами. В наше время будущего воспитателя нагружают разными инструкциями по поводу того, как надо воспитывать и как надо преподавать. В ближайшем будущем это утратит свое значение. И наоборот, станет важным знать природу человека в ее различных внешних проявлениях, быть тонким психологом, истинным знатоком душ. Так как отношения между воспитателем и воспитанником должны быть аналогом ясновидения. Даже если воспитатель не полностью это осознает и ясновидение живет в его душе только подспудно, но должно быть так, что он инстинктивно, из своего педагогического призвания создает прямо?таки пророческий образ того, что он хотел бы сделать из своего воспитанника. И тогда произойдет одна поразительная вещь, как бы странно это сегодня ни звучало: воспитатель будущего будет часто видеть во сне своих воспитанников, так как пророчества проявляются во сне. Образы, которые мы видим во сне, коренятся в том, что мы не привыкли соотносить сновидение с будущим; мы отбрасываем реминисценции прошлого, как сбрасывают одежду. А то, что живет во сне, указывает, собственно, на будущее. Положение вещей таково, что внутренняя жизнь именно у воспитателя юношества должна быть преобразована. Это очень важно. А поскольку в той или иной степени все люди, за немногими исключениями, имеют юношескую предрасположенность к образному мышлению, то указанное мной — понимание кармических взаимосвязей среди людей — должно быть чем?то общезначимым. Необыкновенно много зависит от того, чтобы это стало общепринятым знанием.

Современное поколение воспитано, главным образом, на абстрактном мышлении, оно постоянно путает абстрактное мышление и живое мышление. Вот почему так редко случается, чтобы кто?то сегодня выступал с пылающим воодушевлением в защиту того, чьих воззрений он не приемлет, а не позаботился о том, чтобы вмешались внешние власти. Но именно на таких вещах надо учиться. И нет лучшего воспитания для человека, чем относиться к врагам с возрастающим энтузиазмом. Естественно, это не надо подстегивать. В наше время, исходя из абстракции, людей делят на врагов и друзей. Но это не имеет никакого смысла. Смысл имеют только реальные жизненные отношения. А это определяется только самой жизнью, а не нашими симпатиями и антипатиями. И тем не менее мы должны развивать наши симпатии и антипатии, должны их иметь. Маятник должен не просто качнуться в одну сторону, но должен также вернуться и в другую. Значит надо жить в двойственности, в дуализме: погружаться в глубины мышления, изливать себя в действительность, в то, чего требует действительность, — вот чему должно учиться человечество. Сегодня надо, обращаясь к реальности, вносить во всё свои мыслеформы, а действительность примет их, если они не противоречат ей. Современное человечество стремится к единообразию. Но это единообразие не может быть оправдано перед лицом духовного мировосприятия. Это не проходит. Мир таков, каков он есть, не может быть для нас удобным. Не каждому дано иметь наружность, которая всем нравится. Но именно поэтому является фальшивым, когда поведение диктуется нашими симпатиями и антипатиями. В нем должны присутствовать другие импульсы. Вот почему люди такие неуравновешенные; они разглядывают мир, и когда находят не соответствующее их симпатиям и антипатиям, то все в их понятиях начинает идти вкривь и вкось и их обуревает одно единственное побуждение — переделать мир.

Это с одной стороны, а с другой — это не повод снова возвращаться к удобному и принимать мир каков он есть. Это опять?таки было бы фальшиво. В жизни бывают такие случаи, когда необходима самая резкая, самая сокрушительная критика, и ее тоже надо применять. Иными словами, надо считаться с действительностью. Все сводится к колебанию маятника между углублением в прозрачные, четко очерченные понятия и любовным участием в жизненных феноменах.

Духовная наука может послужить прекрасным введением в это, если мы соответственно отнесемся к ней. Но прежде всего мы должны правильным образом изучать ее. То, что обретено в духовном мире в качестве истины, является неким сообщением, приходит к ясновидящему как некое сообщение. Если мы затем поступаем с этими истинами так же, как с внешними, грубо чувственными фактами, то мы занимаем неверную позицию в отношении Духовной науки. Духовная наука может понять все. Но если мы при каждом сообщении духовного исследователя будем спрашивать: да, но почему, почему? — то это будет фальшивым, так как он сам получил это как сообщение из духовного мира. Так же, как если бы я кому?то сказал: Ганс Мюллер сказал мне то?то и то?то, а меня спрашивают: да, но почему он тебе это сказал? Он потому мне это и сказал, что я меньше всего собирался спрашивать его, почему он это сказал. Так же и происходящее из духовного мира надо рассматривать просто как сообщения. Это надо понять. Об этом мы поговорим завтра.