ד Колесница = Септенер = Триумф Завершение = Полнота = Богатство = Избыток… Цветы Бездны Глава VII ЦВЕТЫ БЕЗДНЫ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

?

Колесница = Септенер = Триумф Завершение = Полнота = Богатство = Избыток… Цветы Бездны

Глава VII

ЦВЕТЫ БЕЗДНЫ

Еще пара слов для интересующихся проблемой Черной магии.

Склонившись вместе с нами над бездной, чью крутизну они смогли охватить и чью головокружительную тьму им удалось измерить, возможно, они без удивления заметили, как на краях и даже в овраге, ведущем в пропасть, распускаются какие-то цветы дикой и гибельной красы, с хмельным и дурманящим ароматом…

Неужели они не знали, что у Зла есть своя поэзия? Даже от мерзостной тайны исходит фантастический идеал, пленительный и зловещий, прельщавший некоторых людей во все времена.

Будьте осторожны, любопытные! Здесь кроется великая опасность эксцентричных экскурсий в миры, заказанные для причуд непосвященных. Тот, кто отваживается вступить без проводника на тропу небывалых эмоций, уже ступает путем своей близкой погибели: всё вокруг него способствует его распаду и предрекает его. На двери, которую он пересечет, Данте мог бы запечатлеть грозный терцет из своего Inferno:

Per те si va nella cilia dolenle;

Per me si va neW elerrto dolore:

Per me si va Ira la perdula genie!.:[589]

Правда, они требуют от Колдовства лишь присущих ему чар искусства[590]: для этих опасности намного меньше. Они довольствуются внешней яркостью Гримуаров и грызут лишь «корку» запретного плода.

Но иные смельчаки смакуют самую сокровенную поэзию Зла. Искушение для них было слишком велико; они не смогли устоять перед ним. Их совратил дух злобы, которым они теперь одержимы. Отныне они плывут по флюидическому потоку извращенности к бездне бессознательного, которая должна однажды их поглотить. Это самоубийство — завершение их судьбы: волей-неволей все они сюда сходятся; и некоторые из них— весьма окольными путями. Они уничтожают даже свою индивидуальность путем ее усиления:. и если лихорадка неуступчивого эготизма завлекает их в небывалые странствия с целью приобретения исключительной оригинальности — бесплодные усилия, иллюзорное приобретение, — они все равно потерпят поражение. Вместо того чтобы создать искусственное «Я», они лишь потратят все силы на то, чтобы разрушить в себе «Я» реальное.

Пропасть Бессознательного! Это Малыитрем, куда великий Искуситель незаметно увлекает их утлые челны, ослепляя глаза кормчего фантасмагорией обманчивых миражей. Поднимается глухой рокот, вскоре усиливающийся и переходящий в гул; но мореход, едва ли отвлекаясь от своих мечтаний, не замечает, как его суденышко начинает вращаться по кругу в окрестностях всё еще далекого водоворота; что его движение ускоряется; что оно кренится на левый борт, описывая спираль, диаметр которой на глазах сужается…

Однако волшебная иллюзия удваивает свои пленительные чары… Бездна грохочет уже в нескольких кабельтовых; но кормчий ничего не слышит. Зияющая воронка уже всосала в себя хрупкую лодочку, увлекаемую, подобно перышку, вращающейся внутренней стеной, но кормчий ничего не видит — и вот он исчезает на дне водоворота, по-прежнему пребывая в экстазе, со взором, погруженным в лазурь его грезы!

Посвященные знают, почему бессознательное является собственной стихией Сатаны-Протея, центральной точкой, куда— роковым образом — неумолимая логика Гоэтии приводит своих непосредственных и косвенных приверженцев, своих фактических или мысленных последователей. И если бы нас попросили уточнить, с помощью каких симптомов проявляется у адептов Гоэтии — сознательных или нет — это движение к бессознательному, то мы бы ответили, что оно обнаруживается сначала в потере логических способностей; в обращении к философиям, отрицающим свободную волю и бессмертие; и, наконец, после смерти, в регрессе к самым ничтожным формам элементарной природы.

Чистый, явный, намеренный и воинствующий (если можно так выразиться) сатанизм — исключительный вид зла. Жили де Лавали, Давиды из Лувье и каноники Докры[591], слава Богу, встречаются крайне редко. Но случаи непрямого колдовства — неисчислимы.

Отчаянные месмеристы, эксцентричные спириты и медиумы, болезненные приверженцы фальшивого идеала или сторонники смутного мистицизма, те, о ком мы рассуждали в предыдущей главе, блуждают в поисках невеликих чудес: феномен любой ценой — один из самых фанатичных лозунгов. Эти буржуа от колдовства демонстрируют вам сверхъестественное, путь даже в прихожей; или же вы видите, как эти признанные чудотворцы «сбывают» в ярмарочных балаганах подлинные чудеса.

Под этой самой рубрикой «непрямого колдовства» можно каталогизировать другие экземпляры, более достойные нашего внимания: художники или мыслители, те, кто столь же неизбежно губит себя в поисках своего «золотого руна»; их терзает ностальгия по некоему воображаемому Олимпу, на котором они могли бы быть Зевсом-громовержцем; либо лихорадка неосуществимого альтруизма; либо родовые муки необычной концепции, порой чудовищной и возвышенной, философской, научной или художественной. Эти гениальные маньяки, эти патриции современного колдовства действуют наверняка; и даже несмотря на свою извращенность, они обладают полным правом на наше внимание; мы бы даже сказали — полным правом на нашу симпатию. Они несомненные извращенцы: они одержимы лиризмом зла; их волнуют лишь эти гибельные аккорды, и они даже распространяют их… Ведь не говоря уже о том, что лихорадка разума заразна, инфернальный прозелитизм служит правилом у колдунов всех сословий и чинов. Наш дух осуждает этих ересиархов мысли и чувства; но отчего же наша душа не в силах их ненавидеть? Потому что они из моисеевой расы Гибборим, языческих полубогов: Икары неизреченного небосвода, они парили очень высоко, перед тем как устремиться вниз; их молниеносное падение озаряет глубины зла — вот в чем секрет нашей симпатии к ним!

Вечно действуют обольстительные чары бездны, и другие люди будут привлечены ими, в свою очередь… Смотрите, не наклоняйтесь!..

Упоительный аромат, исходящий снизу, колышется и медленно разворачивает свои тяжелые завитки. Это чувственный, томный запах, разливающийся в воздухе; он подступает всё ближе и ближе… Вот уже зараза достигла цветов на краю оврага, чьи чашечки склоняются и дрожат, отягченные любовью. И, словно бы устав от самих себя и ощутив дурноту от собственного благоухания, все венчики настойчиво просят руку сорвать их.

Их аромат дурманит — и от него кружится голова.

Пучина внизу озаряется. Обманчивое видение зажигается в черных глубинах неведомого: это сам Сатана в ослепительном сиянии, преображенный и переодетый ангелом света!

Это зрелище слепит глаза — и от него кружится голова.

А этот голос! Он поднимается с самого дна пропасти, благозвучный и коварный, как пение сирен; пострекающий к отрицанию, вызывающий сладострастное отчаяние…

Его пение будоражит слух — и от него кружится голова.

Этот голос, как бы исходящий из самой сути вещей, говорит с растерянной душой на разлагающем, очень горьком и очень нежном языке, который душа, увы, понимает, никогда ему не учившись. Его можно было бы назвать доверительным шепотом среды, словно бы живая Натура целиком раскрывается в этом голосе, который настолько глубоко отождествляется с вашим сокровенным глаголом, что говорит в вас и вместе с тем вне вас.

И вот внутри разрывается завеса: все темные идеи, озаряясь внезапным светом; все невысказанные чувства, высказывая себя перед Судом вашей Совести, утверждают свою независимость, проявляют свой анархизм и раскрывают вашей нравственной индивидуальности присутствие другого лица, о котором вы даже не подозревали, — жившего в вас. Загадочная неопределенность, истома и беспечность насильно овладевают свободной волей и подавляют ее: «Я» приходит в смятение, чувствуя, как с ним соприкасается, как в него проникает и вторгается «Не-я»!

Вскоре обе противоположности смешиваются. Вы сомневаетесь во всем и в себе самих. По правде, нет ничего, что казалось бы вам невозможным; но в то же время у вас ни в чем нет уверенности… Кто же выражает это всеобъемлющее сомнение? Говорит ли ваше «Я» или коллективное Эго существ, внешних по отношению к «Я»? Вы не знаете.

Какая страшная судорога сжимает, истощает и изнуряет вас? Какая психическая зараза, которому подвергнута универсальная Натура, заставляет вас с радостью приобщаться к деградации существ и вещей? Это многообразное опьянение скрыто в омывающей вас атмосфере, и вы невольно смакуете осадок на дне кубка ложного мистицизма, где столько экстазов смешано с таким множеством разочарований!

Ложная инициация… проклятая и лживая инициация, при которой Посвятитель скрывается и остается неизвестным! Его бессвязные, двузначные и все же удивительно суггестивные слова, похоже, исходят поочередно то от Бога, го от дьявола. Это учение, смешивающее все противоположности с целью остаться двойственным: Истина высказывается в нем лишь для того, чтобы быть проституированной в результате коитуса с Заблуждением. Таков весьма странный характер этого урока, приходящего из бездны: утверждения и отрицания скрещиваются, сплетаются и соединяются… Иронизирует ли голос во время своих утверждений? И не отрицает ли он лишь для того, чтобы опровергнуть свои же отрицания? Не для того ли он богохульствует, чтобы осудить свои же собственные богохульства? Именно этого не в силах распознать неофит, и его беспокойство растет.

Мы слышали этот Голос, принадлежащий Сатане-Пантею. Без сомнения, никто не узнает, о чем он учит и что он внушает, пока не ощутит его доверительного, неопределенного шепота… Бесполезно было бы пытаться заключить во фразы эту тонкую сущность: она вибрирует, звонкая и текучая — неуловимая. Мы только постараемся намекнуть на ее лукавую манеру и загадочный тембр.

Мы слышали этот Голос… Возможно, читатель, тебе тоже дано будет ему внимать: да хранит тебя от этого Бог!

КАББАЛА САТАНЫ-ПАНТЕЯ

* * *

— Ты вонзил свой огненный меч в самое сердце Земли, о Керуб! В самое сердце неверной любовницы, что от поцелуев бога сохранила на своей груди лишь зародыши лжи и обмана. Ты вонзил его в сердце Земли, о Керуб! И гарда эфеса распускается световым крестом — подобно цветку.

Твой мужественный меч, о Керуб, оплодотворяет нанесенные им раны, как только они зарубцуются, то становятся световыми матками; и груди, которые ты пронзил, стали материнскими; и существа, которых ты благословляешь в своей суровости, порождают свет и жизнь! Но напрасно твой меч проколол грудь проститутки небытия: ее грудь даже не вздрогнула и осталась бесплодной; и эти коричневые соски не набухнут молоком бессмертия… Этой супруге старика Кроноса достался лишь самый печальный удел девственницы: две смертельных привилегии — бесчувственность и бесплодие.

О Земля, поцелуй твоего супруга не оплодотворил тебя; твой супруг проклял твое чрево, вечно холодное для него, и его вотще возрождаемый пыл не оживил твоего мрамора; он распаляется лишь блудодеянием, укусами Супостата и объятиями Лукавого… Твоя вечная неверность неутомимо зачинает и раз за разом рождает обманчивую иллюзию. Ты произвела на свет лишь призраков, и инфернальные ларвы — исчадия твоей преступной утробы.

Но Супостата не существует: твои скверные ночи — греховный сон, а твои бесчисленные сыновья — лживые видимости, обманывающие бесплодие.

* * *

И таковы богохульства твоих чад:

— «АЛЕФ! Абсолюта не существует. — БЕТ! Вера обманывает нас, а Знание обманывает само себя; и бесплодна вечная борьба этих двух по-разному лживых сил. — ГИМЕЛЬ! Глагол бытия, ты — ничто, подобно ему самому: ты лишь отражение тени или тень отражения. — ДАЛЕТ! Кубический камень вовсе не закреплен на своем основании. — ХЕ! Плодовита только материя, для служения культу Молоха: Дух не рождает ничего. — ВАВ!Любовь — вечная и безысходная борьба. — ЗАЙН! Только сила побеждает в настоящем так же, как торжествовала она в прошлом и будет прославлена в будущем…»

О Земля, о Земля, внемли: таковы богохульства твоих чад!

— «ХЕТ! Равновесие — смерть в результате неподвижности; Движение — смерть в резулгтате борьбы. О Жизнь, ты лжешь самой себе. — ТЕТ! Тернер отрицает себя трижды в омерзительной тайне. — ЙОД! Первопричина — это вовсе не Дух. — КАФ! Сила превосходит Право. — ЛАМЕ Д! Жертвоприношение — бесплодная ирония, оскорбительная для себя самой. — МЕМ! Любовь рождает не для Жизни, но для Смерти. Одинокая и нетленная Смерть восседает на прахе веков. — НУПЛюбое Превращение — обман, любое изменение — вырождение: всё растет лишь для того, чтобы предоставить больше пространства для разрушения, больше «пищи» для смерти. Прогресс разрешается зрительной иллюзией; универсальная Жизнь тождественна бесконечной агонии».

О Земля, о Земля, внемли: таковы богохульства твоих чад!

— «САМЕХ! Царь природы — Шатан, тот, кто утверждает лишь для того, чтобы отрицать. — АЙН! Добродетель, Искусство и Наука возводят в облаках свои химерические Вавилонские башни, чьи верхушки разрушает огонь небесный. — ПЕ! Идеал существует лишь для астрологов чувств, которые всю жизнь наблюдают за звездами. — ЦАДЕ! В борьбе за существование Вероломство — тактика, Хитрость — необходимость, Засада— право: нужно убивать, чтобы жить… или решиться умереть, чтобы уступить место тем, кто хочет жить, убивая. — КОФ! Золото — единственный бог, чей алтарь люди никогда не разрушат. Будь же милостиво к нам, высочайшее божество! При твоем свете, сияющее светило, всякая добродетель плавится и растворяется, словно воск на пылающих углях… Земной и солнечный Юпитер, вселенский Дон Жуан, призри на наши чаяния, ибо тебе подвластны все души: omnibus luces, omnibus imperas; qui resistet tibi?[592]— РЕШ!

Материя — вечный феникс, который один возрождается из пепла. Душа — последовательность чувств и мыслей; Мысль и Чувство, эти эфемерные сублимации органической материи, умирают вместе с ней. В момент смерти мозг перестает выделять эти летучие сущности… Бессмертие? Химера. — ШИН! Любовь? Глупость или безумие… Жертвовать собой? Роль для дураков».

О Земля, о Земля, внемли: таковы богохульства твоих чад! И вот последнее, подчеркивающее их и подводящее им итог:

— «ТАВ! Мир плох, и если его сотворил Бог, то это Бог, возжелавший зла. Если же он возжелал зла, то это Бог «наоборот»: его имя — не ЙОД-ХЕВЕ, а ХЕВЕ-ЙОД, то есть Шатан!»

* * *

О Земля, ты услышала богохульства своих чад. Так восклицают Сыны Проклятого, позор твоей утробы. Выводы их человеческой логики сверкают зловещими молниями и гремят проклятиями Небу.

И Небо предает анафеме человеческий разум. Всевышний Бог отрекается от нижней Богини, Богини Разума… На утесе своей гордыни человек построил мятежную крепость. Огонь Небесный должен обратить во прах этот нечестивый храм, где восседает идол, соперничающий с Господом…

Но ты сама, земная Супруга, не восхваляла ли ты в своем бреду плод неискупимого блудодеяния: этот мысленный призрак, это дыхание дня — человека разумного? Противопоставив славе божественного Логоса бессвязную суетность человеческого глагола, не упивалась ли ты кощунственной надеждой? О Земля, не возжелала ли ты сравняться с Небом?

Тщетная надежда! Греховная мысль… Ты говорила себе: «Я сублимировала цветок своей виртуальной энергии; я дистиллировала эликсир своей собственной сущности; я породила Человека — этот живой Разум — единосущный Богу!

Но вот Человек разумный, проявив свой Разум, для того чтобы подтвердить эту химерическую личность, доказал, что Бога нет и что он сам не обладает сущностью, будучи становлением… С тех пор Небо и Земля нивелировались в равенстве небытия!

О Земля, вот твой шедевр — Человек! И ты, Человек, плачевная и дорогая иллюзия падшего сознания и упраздненного божества; ты, Человек, вот твоя неправедная матка — Земля!.. Внемлите мне оба!

Ты ошиблась, Земля, когда захотела выработать свою сущность по образцу небесного идеала. Возвращайся к своему инстинкту: спи и грезь!

Что же до тебя, Человек, которому лучше было бы не рождаться в иллюзии сознательной объективности; раз уж ты здесь, ложь низшей Натуры, жалкая подделка Эмпирея, то возвращайся к своему инстинкту. Кем бы ты ни был, наконец, возвращайся в Бессознательное: спи и грезь!

Видишь этот эфирный поток, бурный и ласкающий, грозный и спокойный, чье жидкое золото сверкает, неся через миры коллективное упоение потопленных существований? Приветствую сладострастный прилив безличной Жизни; приветствую универсальный растворитель искусственных существ. Погрузись в него. Постарайся в нем утонуть. Это освобождение! Это блаженная жизнь грезы, или греза о счастливой жизни!

* * *

Кто я, по-твоему? Голос, пришедший неведомо откуда, завораживающий и утешающий… в любом случае, вестник надежды!.. Если я — Иллюзия, то я всё же приношу неполноценной Реальности утешение грезой; если же я — Реальность, то затмеваю болезненные кошмары сатанинской Иллюзии.

Придите ко мне, страждущие и отчаявшиеся! И я убаюкаю вас нескончаемым сном, исполненным света и благоухания… Сон! Он иллюзорен лишь потому, что исключителен в земной жизни. Предположим, что бодрствование стало исключением, а сон — привычным, стало быть, нормальным состоянием… Тогда он был бы самой Реальностью, единственно верной и единственно длительной; тогда земная жизнь показалась бы лишь случайным и мимолетным кошмаром.

Ко мне, все безутешные, исстрадавшиеся и несчастные… ко мне! Ибо я несу жизнь Грёзы, или же Грёзу о жизни!

* * *

Голос Сатаны-Пантея изменчив и многообразен, подобно этой физической Веселенной, душой которой он является. Он говорит с каждым на знакомом ему языке: с художником он говорит об искусстве, об оккультизме — с мистиком и об интригах — с деятельным человеком. Но о чем бы он ни говорил — когда он глаголет — все эти смешанные понятия делают исступленную душу добычей одного-единственного убеждения, гложущего ее, словно рак: всё напрасно, ни в чем нет уверенности… И из этого хаоса неопределенности исходит последний повелительный, категорический концепт: настоятельная необходимость индивидуального нравственного отречения.

Что же, в конечном счете, утверждает этот голос? Отрицание, небытие человеческого глагола — вот что он доказывает; регресс к инстинкту — вот что он предлагает; апофеоз бессознательного[593] — вот что он прославляет. И в качества средства достижения этого ложного идеала, губительного для души, он советует погрузиться в безбрежный и бездонный поток вселенской физической жизни.

В этом самоубийстве состоит «альфа и омега» Гоэтии (см. гл. III, стр. 195). Поэтому, чтобы подтолкнуть нас к нему, Сатана-Пантей — также являющийся Сатаной-Протеем — ухитряется скрыть свое приглашение под самыми неожиданными и наиболее притягательными формами. Гоэтия не ограничивается грубо-выразительными делами вульгарного колдуна; мы определили ее как использование во зло скрытых сил природы: готовая проникнуть, подобно неуловимому вирусу, во все видимые и невидимые сферы, — повсюду, где человек проявляет свою энергию, эта «чума» сеет опустошения.

И в самом деле, искусства, литература, философия и даже богословие во все времена были в той или иной степени пропитаны едкой «закваской» пессимизма, которую великий Искуситель «прививает» поколениям как самое верное средство для того, чтобы заставить их внять своему голосу, подстрекающему к нравственному самоубийству.

Способный к всевозможным «переодеваниям», Сатана-Пантей неустанно преображается во Христа во славе — и даже в Будду. Разве мы не видели, как недавно в Индии он заимствовал чары экзотического квиетизма последнего и всю магию его вековых традиций, для того чтобы околдовать неискушенные взоры коварными миражами и сбить с пути эти души, день ото дня всё более многочисленные, которые, испытывая отвращение к трясине материализма и устав от узких горизонтов университетского эклектизма, пытались ориентироваться по едва заметному проблеску мистического идеала? Некая теософия, в действительности, извратившая самые возвышенные понятия эзотеризма, очевидно, постаралась перемешать искры истины и «блуждающие огоньки» заблуждения. Так, многие так называемые толкователи загадочных Махатм распространяли полезные учения; но можно было видеть, как другие братья искажали понятие Абсолюта и даже делали из него основу атеистического синтеза, сводя бездонную Парабрахму к небытию. И, дабы их мораль была достойна их теодицеи, они превозносили под видом альтруизма самоубийство истинной личности: таким-то образом они интерпретировали Нирвану (состояние дольных человеческих единиц, реинтегрированных в божественное Единство), так что на пути к этому виселичному идеалу вместе со своей когортой избранных они напоминали мясников, проходящих со своим стадом по дороге на бойню!..

Итак, определенная литература, подобно определенной философии, определенному мистицизму и определенному искусству, относится к Гоэтии непосредственным или опосредованным образом. Это означает, что мода, в которой осуществляется деятельность человека, вовсе не требует, чтобы сатанизм не был способен наводнять и пропитывать; подобно тому, как она не требует, чтобы божественное Вдохновение не могло наделять силой и облагораживать. Глубинная причина этого кроется в сущности человеческого Слова, демиургического и срединного Агента между абсолютным и относительным, между духом и материей, между Богом и Сатаной.

Магическое Могущество — доброе либо злое — заключается на этом свете целиком в человеческом Слове. Человеческое Слово предстает промежуточным и обращаемым агентом: связующим звеном между землей и небом, средним термином всех крайностей, универсальным субстратом отношения.

В своих взаимоотношениях с Абсолютной Истиной человеческое Слово выражает себя в виде активной добродетели: Веры. В своих взаимоотношениях со случайной реальностью он проявляется в виде пассивной добродетели: Знания. В своих же взаимоотношениях с божественным Словом человеческое Слово выражает себя в способности отождествления относительного с абсолютным, конечного с бесконечным, дольной единицы с единством: в Сознании, которое нейтрально, то есть активно по отношению к Знанию и пассивно по отношению к Вере.

Человеческое Слово, узнающее себя в собственном зеркале, — таково Сознание[594]. Стало быть, его ориентация на Знание или на Веру открывает перед индивидуальным человеком двойную сферу деятельности — позитивную и мистическую — для проявления своих потенциальностей; каковы бы ни были склонности индивида, как в одной, так и в другой сфере — к правильности или к извращенности, к Добру или ко Злу.

Провозгласив эти принципы, мы лучше поймем, что у Искусства тоже есть своя магия, темная или светлая, пагубная или благотворная; поскольку Искусство — не что иное, как адаптация человеческого Слова, модализированная по образцу каждого индивида и расходящаяся в виде эманаций, которые воплощаются в адекватных формах, символически выражающих этот индивидуальный глагол.

Всякое произведение искусства представляется, на первый взгляд, лишь воплощением мысли. Пусть будет так; но правда ли, что эта мысль замирает, становится бесплодной и угасает при своей фиксации? Правда ли, что форма, в которую она заключена, служит ее последним завершением? Что, создав себе эту «корку», она исчерпала свою виртуальную энергию? Ошибочно было бы так полагать. В общей физике есть закон, по которому сила преобразуется и никогда не исчезает. Мысль не умирает в силу того, что она принимает определенную форму. Подобно душе, она, наоборот, воплощается лишь для того, чтобы утвердиться на материальном плане; она облекается в осязаемый образ лишь для того, чтобы воздействовать на чувства; в пластичную и объективную форму — для того чтобы приобрести «права гражданства» в пластичном и объективном мире. Сама эта форма служит ей «медиумом», оболочкой и инструментом для проявления своей энергии в новой сфере. Стало быть, любое произведение искусства чревато скрытой способностью реализации, которая рано или поздно неизбежно приведет к реальным результатам, соответствующим ее врожденному принципу: эти произведенные результаты будут магическим выражением идеи, вложенной в данное творение.

Из чего можно заключить, подводя итог: всякое произведение искусства — магическое деяние, хорошее либо дурное; идеал, который является его «душой», склоняет его потенциал одесную или ошую; скрытая в нем способность реализации представляет собой магический агент его детерминизма, к добру или ко злу. В конце концов, всякий художник — маг или колдун, — чаще, увы, колдун, нежели маг.

Маги чистого искусства и Гоэты искусства нечестивого! Теургия или Некромантия пера, музыки и кисти! Какую прекрасную книгу можно было бы написать на эту трансцендентальную тему! Однако подобный труд оказался бы нам не по силам во всех отношениях[595]. Но если бы нас попросили набросать хотя бы в общих чертах синтетическую схему искусства с этой точки зрения, мы охотно позаимствовали бы у мифологии Эллады четыре различных типа, символизирующих (как нам кажется) четыре «семьи» искусств, которые можно считать первичными. Эти типы — благодаря своим сочетаниям, — и эти «семьи» — благодаря своим соединениям — представят план, разделенный наподобие шахматной доски и пригодный для систематических классификаций, по образцу генеалогического древа.

Нельзя ли различать, например: — 1. Искусство Аполлона, Хризо-поэты (почти всё великое искусство; в частности, Орфей, Вергилий, св. Иоанн, Ламартин и Виньи; Рафаэль и Микеланджело; Бах, Моцарт и Россини). — Астрологические референции: и ; соответствующие галеновые препараты: солярные крепкие вина; — 2. Искусство гекаты, Чародеи (демономаны: Ремигий и Боден; головокружительные мистики: например, Бёме и Сведенборг; По, Гофман, Бодлер и Роллина; Рембрандт и Калло, Сальватор Роза; Шопен, Берлиоз: «Осуждение Фауста»). — Астрол. рефер.: и ; соотв. гален.: опиум и, особенно, кокаин; — 3. Искусство эроса, Эротики (Анакреон и Сапфо, Катулл, Тибулл и Петроний, Кребильон-сын и маркиз де Сад, Мюссе: стихи; многие граверы XVIII столетия; Прудон: papiers bleus; Ропс: офорты; Холмс; Масне в «Эсклармонде»). — Астрол. рефер.: и ; соотв. гален.: опиум со шпанской мушкой; —4. Искусство атропос, Нигилисты (Лукреций: «De natura rerum», Вольтер: «Кандид», Жан-Жак, Дидро; Гёте: «Вертер»; Байрон: «Каин» и «Манфред»;,Стендаль: «Красное и черное»; Мюссе: «Исповедь сына века»; Ришпен: «Богохульства»; Гойя, Сурбаран). — Астрол. рефер.: и ; соотв. гален.: Дурман, Conium, Hyosciamus.

Достаточно; любые детали, которыми мы могли бы усложнить эту таблицу, не в силах оправдать ее глубинного несовершенства — и даже неточности, поскольку для того, чтобы точно определить приписываемую каждому художнику ячейку, следовало бы расширить приведенный выше крошечный план и раскрыть его для всеохватывающего нагромождения очень сложных подразделов, о которых мы уже говорили. Да и как разместить по ящичкам с ярлыками универсальных гениев: Шекспира, Леонардо, Бетховена? Как закрепить на подпорках эти исполинские художественные натуры, чья безудержная жизненная сила, бьющая через край во всех смыслах, невзирая на разделительные рейки, покрыла бы всю шпалеру гроздьями многокрасочных цветов? Одна мысль об этом была бы безумием… Означает ли это, что слегка намеченные выше типы искусства — иллюзорны? Мы так не думаем. Да будет нам позволено сравнение с прекрасной «Теорией темпераментов» гг. Польти и Гари: аналогия очень близкая, так как речь для нас идет о художественных темпераментах. Так вот, не составляет ли исключение, — если он вообще возможен, — субъект, безусловно воплощающий в себе один из четырех первичных типов (В, L, N или S), за вычетом трех других? Тем не менее, каждый из этих четырех основных элементов, которые следовало отбирать и на ходу конструировать — вначале путем аналитической диссоциации, а затем путем абстрактного синтеза, — обладает собственной ценностью и отнюдь не произволен; так что их классификация в порядке преобладания позволяет при первом же осмотре вывести физиогномическую формулу субъекта. Вероятно, мы могли бы подобным же образом составлять формулы, основываясь на систематическом сочетании четырех художественных типов: Аполлон, Геката, Эрос и Атропос. Мы не будем продолжать дальше это отступление, поскольку хотели лишь обозначить один из возможных путей.

Мы надеемся, что вы теперь можете распознать некоторые произведения, которые мы разоблачили как коварные, под эмблемой «цветов бездны». Это не литературная обработка оккультных теорий в рамках поэмы, рассказа или романа, как, например, «Влюбленный дьявол» Казотта, «Странная история» Бульвера или столь увлекательные новеллы Лермина; ни, тем более, волшебные легенды Востока или «Сказки Матушки Гусыни». Если даже эти «цветы» собраны на краю бездны, то следует признать, что они не выделяют яда; их тонкий аромат ни у кого не вызывал головокружения черных глубин… Нет, мы никогда не стали бы осуждать чудесное в искусстве.

Мы всегда испытывали слабость к болтовне пращуров: рискуя «пасть» в глазах порядочных людей, мы признаемся в этом без обиняков, ибо это так. О, дивные фантазии поэта Перро! Но фантазии ли это?.. Царство фей и гениев, несомненно, должно существовать на какой-нибудь милой и далекой планете, или блуждающие грезы нашего детства солгали нам! Мы не можем этого принять: как грустно, когда греза обманывает! Только реальность должна обладать правом на ложь. Вы разуверились в жизни, разочарованный молодой человек, чью душу ранил реальный мир? Так, по крайней мере, не отрекайтесь от грез вашего детства; пусть они будут для вас убежищем, где спадает вал грубого столетия. Как приятно и утешительно их воскрешать; как полезно вдыхать их светящуюся мглу!.. В восемнадцать лет мы попытались воплотить эти излюбленные грезы; они согласились довольно неохотно: воплощение оказалось недостаточным; так что они сохранили туманный облик и призрачный вид. Неопределенные, неясные очертания колебались. Поэтому мы решили с тех пор забыть об этой бессильной попытке, этом неудачном произведении, бесцветном и невыразительном. Не советуя никому отведать недозрелый плод нашей поэтической неопытности, мы скажем лишь, что недавно, когда мы перечитывали эти «Фантастические рифмы»[596] — а рифмуются они, увы, плохо, — нас поразило и почти взволновало чувство, преобладающее в этих стихах, чье единственное достоинство — искренность: смутное, но вполне реальное осознание потустороннего мира сквозит там в каждой строфе.

Неужели милые феи так далеки?

— Бабушка, ты такая хорошая рассказчица! Поведай же нам еще одну историю о былых временах! Мы — взрослые дети, и наши уши, оглушенные грохотом современного города, все же могут воспринимать, нежные и внимательные, тишайшее журчание чудесных источников; и вздрагивать от восторга при звуках музыки, которую всякий слышал лишь сквозь надтреснутый голос старух-сказочниц, — как слышим мы неясные мелодии сквозь глухой грохот экипажа, катящегося по мостовой. Мы прольем слезы над воображаемыми несчастьями, хотя наши глаза остаются сухими при душераздирающем зрелище реальных бед. Наше мертвое сердце может вновь воскреснуть к искусственной жизни, благоговейно приоткрытое для любви к прелестной Спящей Красавице!

Заставь же нас еще раз улыбнуться и расплакаться — нас и даже тех, чьи губы побледнели, а глаза потускнели от сплина, — заставь нас еще раз улыбнуться и расплакаться, наивная легенда, приходящая к нам из темного прошлого, на богатом и банально расцвеченном языке, наследственном языке неразумных старух!.. Нас охватывает ностальгия по фантастическим краям, нас охватывает любовь к тем, кто жил только в белом пологе над спящим ребенком, кто шептал лишь в ветерке идеальной весны, к кому нас приводят ребяческие и суеверные сожаления: сожаления, напоминающие о стране, населенной грезами, — которая хорошо знакома нашему мечтательному неведению…

Увы, увы! Мы остаемся равнодушными к взволнованному голосу девственниц, взывающих к любви, куртизанок, предлагающих ее видимость, и к голосу любящих супруг. Но проливаем настоящие слезы и осыпаем искренними поцелуями фантомы, возникающие в лунном луче при звуках твоего надтреснутого голоса, бабушка!

N. В.

Первый Септенер окончен; два других будут основаны не на историях, фактах и легендах, а на теориях герметической науки и оккультной философии. За «Храмом Сатаны» последует «Ключ к Черной магии»; а затем «Проблема Зла» завершит эту серию