Про русскую науку

Про мое мировоззрение, как вообще пришел к тому, к чему пришел.

В ДХ 1 я более-менее подробно освещал этот вопрос, но сейчас хочу просто повториться.

Началось все с того, что в какой-то момент я понял, что история, которую мне пытаются рассказать в школе или еще где-то, меня совершено не устраивает. Я видел, и в какой-то момент стал понимать, что очень много в истории различного шельмования. Кто пишет истории? Победители. Красные победили белых и написали свою историю. Потом либерасты победили красных и написали свою историю. Потом демократы победили либерастов и написали свою историю. Потом либерасты снова, там, победили демократов и снова написали свою историю. Потом пришли портократы, олигархи, написали свою историю, а потом пришел Мамаев, и всех, короче, отбатыил, написал свою историю. И вот такая дребедень целый день, то тюлень позвонит, то олень.

В какой-то момент я просто понял, то, что мне пытаются впарить, меня совершено не устраивает. В той же самой школе, например, уже к концу 10, к началу 11 класса, я уже понял, что тем, чем меня потчуют — мне уже не канает, как говорится, ни в борщ, ни в красную армию. Просто не лезет уже ни в какие рамки. Если раньше, до 10 класса, я еще хорошо учился, то в 11 классе я уже стал подзабивать, потому что уже надоело все.

Но тогда еще не исчезла вера в нашу науку. Я всерьез считал, что если я такой идейный, подкованный и интеллектуальный весь приду в науку, то, дескать, я там что-то смогу совершить. У меня была надежда на институт, например. Я в институт пошел из идейных соображений, меня в институт не пихали, а я сам выбрал. Другое дело, что я выбирал между химфака БГУ или нефтяным, нефтяной я выбрал, потому что он ближе к дому, мне просто ездить удобно. А так, по сути, разницы никакой, хотя нефтяной считается более престижным. Поступил с олимпиады, все нормально, второе место занял.

Стал ходить воодушевленный, первый месяц, второй месяц и потом мое воодушевление стало сдуваться. Потому что я увидел, что собой представляет та же самая наука. Я же наивный был, молодой. Я думал, сейчас приду в институт, и там интересные предметы, все такое, все цветет, и красота. А увидел ту же самую фигню, которую мне давали в школе. Эти изодранные парты, материал совершено непонятный, вместо какого-то практического применения, какая-то совершенно непонятная теория, которой просто грузят, грузят и грузят, какие-то интегралы, еще что-то… Зачем?

Я еще в школе понял, что сначала должно следовать какое-то практическое обучение. То есть мы сейчас будем делать вот это, это и это. Человек начинает делать и через какое-то время он понимает, что для понимания этого, этого и этого, ему не хватает такой-то теории. И тогда у него появляется мотивация, он сам идет и эту теорию изучает.

А здесь, извините, никакой практики, одна теория. Совершено непонятно зачем она, для чего она, нет вообще целостной картины. Лабораторки — это полная фигня, вообще абсолютно неинтересные опыты. И ненаглядные, и неинтересные. Я там пытался делать сам какие-то опыты, было несколько преподавателей, которые меня поддерживали — им большое спасибо, действительно, замечательные люди. Я там пытался что-то свое изобрести, изобразить. Но, на самом деле, в общем и целом, это была ерунда, унылость, абсолютное непонимание, для чего это делается, никакой целесообразности я не видел в этом всем. В какой-то момент я вообще понял, что меня это особо и не интересует.

Дальше следующее разочарование, которое меня постигло — это современная наука. Я пришел в научно-исследовательский институт, пытался что-то где-то подрабатывать, и я увидел, что там такая же рутина. Причем, не просто рутина, а болото застойное, где реально движухи никакой нету.

Люди заняты тем, что просто изобретают, там, 60 или 70 каких-то аналогов и гомологов одного и того же соединения, потом тупо проверяют эти соединения, скажем, на какую-то биологическую активность. Вот такой каторжный и неблагодарный труд. Если повезло, где-то биологические показатели на 5–6% отличаются, то отлично, и тут серия статей, новые исследования. А ничего принципиально нового, по сути, уже давным-давно не изобретается. Оно все было изобретено на заре 19 века, на самом деле-то. На заре 20 века это все было опробовано, все уже было сделано, принципиальные открытия были сделаны, и до сегодняшнего дня, до сей поры, мы пожинаем вот эти плоды, то, что было изобретено 150–200 лет назад. Ничего принципиально нового наука не изобретает сейчас вообще.

Потом я понял, что если на западе, а я же читал разные публикации западные, наука как-то пытается чего-то исследовать применительно к практической пользе, то в России люди заняты тем, чтобы просто выбивать гранты. Причем, гранты эти распределяются очень интересным образом: 70–80 % забирает себе директор института, ну, или не директор института, а, скажем так, администрация. Для чего? Для ремонта института того же самого, потому что государство институты не обеспечивает, лаборатории. Ребята, если вы думаете, что лаборатории русских институтов выглядят так, как вам показывают голливудские фильмы, то, извините меня, вы сильно ошибаетесь. Лаборатории нашего института, а это, на секундочку, филиал академии наук российских, это же жуть просто: все ржавое, тяги работают хрен знает как, провода все перемотаны изолентой, колбонагреватели, там, 60х годов, посуда вся битая, и чиненая, и перечиненная. В стеклодувной мастерской, при институте, не успевают чинить эти колбы, потому что они постоянно бьются. На западе этот бой посуды просто сдается, и лаборатория постоянно оснащается новой посудой, качественной и хорошей. Здесь поискать и найти непочиненную колбу — это счастье, так, по крайне мере, было.

И вот эти самые ученые ходят в фуфайках, потому что стеклопакетов на окнах нету, а тяги работают, сквозняки такие, что капец. Заходишь в этот институт, и ходят бабки и дедки старые, в валенках и фуфайках, короче, по институту. Реальные стеганки, поверх ватника, в котором в деревне, в колхозе ходят, шаль накинута, перевязана за спину. А потому что если не будешь так одеваться, то ты сляжешь просто с болезнью. Ты из отпуска, из больничного выходить не будешь на работу.

Какое-то первое время мне что-то интересно было. В лаборатории, комнатушка, как у меня сейчас кухня — 10–12 квадратов, и в этой лаборатории работают 4–5 человек, т. е. научный руководитель этой лаборатории, и 2–3 аспиранта, и 2–3 помощника. Капец же полный.

А зарплаты? Сколько получают кандидаты и доктора? Копейки же просто. Гранты распределяются таким образом: 70–80 % забирает администрация, 10 % отдается научному руководителю этой лаборатории, в которой сделали это открытие, а оставшиеся 10 % выделяются на закупку оборудования для этой лаборатории, починку посуды, закупку реактивов, короче, и рублей по 200–300 дается на карман сотрудникам, типа, сделали — молодцы, вот вам 500 рублей, короче, премия.

Я со всего этого поофигевал какое-то время, и понял, что я здесь работать не хочу тоже, и вообще, я здесь не хочу, я здесь вообще ничего не хочу. И ушел оттуда со стойким ощущением и пониманием, куда движется российская наука. Ее нет. Ее уже нет. А про Сколково я уже как-то рассказывал, про это резиново-техническое наноизделие, как додумались перетертые покрышки класть в асфальтодорожное покрытие и назвали это супернанотехнологии, хотя это открытие было сделано еще в 70х годах прошлого века. Этот грант отжали, у изобретателя этого патента, который предложил еще в 70х годах так сыпать. А когда этот изобретатель подал в суд на руководителя РОСНАНО, то Чубайс ему сказал: «Иди-ка ты подальше, ты не патриот, потому что мы здесь, короче, переобустраиваем при помощи нанотехнологий дорожные сети России, а ты, типа, из-за каких-то копеек». И послал его всерьез и надолго, и до сих пор, короче говоря, этот изобретатель там, куда его послали, там и сидит.